Директор перелистнул еще несколько файлов… видимо, снимал показания с браслета… а через какое-то время, нахмурившись, все-таки оторвался от экрана и уставился на меня весьма далеким от одобрения взглядом.

– Что вы там говорили насчет особого таланта?

Я мысленно похвалил себя за то, что вчера не поленился заглянуть в раздел учебника, посвященный редким видам магии, а сегодня рискнул задать несколько вопросов лэну Таро.

– Ничего такого, лэн. Просто бабушкины сказки.

– Что именно?

– Ну знаете… – Я для виду помялся. – У меня прабабка шептуньей  была. Травы, наговоры и все такое. Люди считали, что у нее дурной глаз. Мол, как гаркнет в сердцах, как накричит, а оно внезапно возьмет и сбудется. То у бабы, которая ей в спину гадость шепнула, корова сдохнет, то урожай погибнет, то муж некстати ногу подвернет…

Лэн директор выразительно скривился.

И неудивительно – так называемые шептуньи тоже являлись одаренными. Только с очень слабым, неустойчивым и подчас порченым даром, который по структуре напоминал этакую магическую мозаику. Шептуньи, в отличие от обычных магов, не имели четкой направленности дара. Они, как многостаночники, умели и раны исцелять, и огонь без спичек разжечь, и водой управлять, и даже засуху вызвать… но все это было спонтанно. В очень и очень малых, прямо-таки мизерных масштабах. Причем свою силу они почти не контролировали и не попали в категорию «запрещенки» лишь потому, что по определению не могли принести серьезного вреда.

Кстати, про сглаз и порчу на Найаре тоже слышали и зачастую связывали это явление именно с шептуньями. Но упоминать об этом вслух считалось чем-то неприличным. Бабки-травницы с зачатками магического дара воспринимались магическим сообществом как мелкое, но неизбежное зло. Этакими уродцами с вывернутой наизнанку магией. И даже упоминание о них вызывало в душе нормального, так сказать, мага этакое брезгливое отвращение, какое бывает после того, как вступишь в дерьмо.

Кстати, насчет прабабки я не шутил – моя настоящая прабабушка, говорят, и впрямь умела наговоры делать и варить потрясающую мазь, от которой рассасывались даже грубые рубцы. Баба Анна, у которой я в детстве проводил лето, тоже потом эту науку переняла. К ней в свое время даже из столицы на лечение приезжали. И всем она помогала, так что стыдиться тут было нечего.

– Даже если и так, то вас это не касается, – с трудом избавился от брезгливой гримасы лэн директор. – Если и была у тебя в роду бабка-шептунья, то твой дар в любом случае нормальный, без всяких изъянов.

Я пожал плечами.

– Мама говорила, я весь в нее. Хотя, конечно, в сглаз я и сейчас не слишком верю. Ну разве что в совпадения, но такое случается сплошь и рядом.

– Все это чушь, – как и ожидалось, отмел мои сомнения лэн Моринэ. – Я хочу знать, какое отношение ты имеешь к неприятностям Босхо?

– Никакого, лэн, – честно ответил я.

– То есть ты не желал ему зла? – недобро прищурился директор. – Не подумал о нем плохо? Не хотел его поранить или обидеть?

– Эм… не припомню такого. Хотя поначалу он действительно показался мне несколько грубоватым.

– У вас были конфликты?

Я скосил глаза на замершего у стены мальчишку.

Сболтнул или нет?

– Мы вчера на занятии парту не поделили, – все-таки решил признаться я. – Я пришел в учебный класс первым и не знал, куда сесть. А оказалось, что случайно занял чужое место. Но назвать это конфликтом, наверное, нельзя, ведь потом мы все решили. И, несмотря на словесную перепалку, лэн Босхо сегодня нашел себе другое место, великодушно подарив мне старое.