Телевизионщик придвинул микрофон к самому лицу Робби.

— Это должно быть что-то вроде выполнения священных обрядов и ритуалов?

Улыбчивый Робби взглянул на него сверху вниз, одной рукой отодвинул микрофон в сторону, пальцем ткнул репортеру в грудь и проговорил:

— Вот именно, старик. Вот именно.

Деккер был одиночкой. Он был неспособен посвятить всего себя какому-нибудь человеку. Его бывшая жена Марла часто говорила:

— Господи, Мэнни, зачем ты выстраиваешь вокруг себя эту глухую стену?! Зачем ты держишь меня снаружи? Ведь мы же в конце концов одна семья!

Деккеру было что ответить на эти слова. Его ответ принес бы ей боль, хотя она прекрасно знала, какой он будет. Деккер мог бы разрушить свою стену только перед одним человеком на свете. Перед Мичи. Но Мичи погибла. С того самого времени он отгородился в душе от людей и полностью отдался карате. Сделать это было нетрудно, так как занятия боевыми искусствами требовали полной отдачи, полного внимания и всего свободного времени. Карате выпрямляло человеческое сознание, будило к жизни дух воина, помогало обрести уверенность в себе, спокойствие внутри себя. Мэнни знал, что если хочет чего-нибудь добиться, то должен полностью погрузиться в мир карате, забыв обо всем другом на свете по мере возможности. Серьезно заниматься карате — означало балансировать на стыке, на грани двух мощных культур, — Востока и Запада, — и при этом не переступать этой границы ни в ту, ни в другую сторону.

Так что Деккер жил, не посвящая себя людям. Он был сторонним наблюдателем, прохожим, который все время идет мимо мира людей. Удовлетворение и душевное насыщение навещали его только в доджо. Его можно было назвать счастливым, так как жизнь в одиночестве позволяла ему создавать свои собственные законы и правила. Ему не нужно было наступать на горло своей песни из-за другого человека. Может быть, поэтому он и стал информатором департамента полиции. Он мог себе позволить такой риск.

Достигнув Семьдесят Второй улицы, он повернул назад. Теперь он не просто бежал, а на бегу выполнял тренировочные удары кулаками и локтями, ритмично выдыхая пары морозного воздуха. Затем он свернул в сторону и побежал параллельно замерзшему озерцу, вдоль берега которого через каждые пятьдесят ярдов были установлены большие таблички с предупреждением: «ВНИМАНИЕ! ТОНКИЙ ЛЕД!»

«Это про меня, — думал он, пробегая мимо. — Танцую на тонком, ломком льду. Я не хочу делать больно Ромейн. И не хочу, чтобы Ле Клер делал больно мне».

Ромейн Реймонд в настоящую минуту спала в его квартире. Прежде чем уйти на зарядку, он долго любовался этой красивой, двадцатипятилетней танцовщицей. Даже сон не сглаживал ее потрясающей чувствительности, которой так славились ее танцы. Ее длинные, темные волосы рассыпались по подушке. Худенькая рука с полусогнутыми пальцами покоилась также на подушке рядом с головой. Ее колени были чуть согнуты, словно она собралась выполнить сложный поворот прямо в постели. Одеяло сползло с обнаженного плеча и остановилось на мягком бугорке груди. Ее поза говорила одновременно о невинности и чувственности. Это слияние двух противоположностей было отличительной чертой Ромейн. Это была на удивление наивная женщина, бескорыстная и бесхитростная, в то же время настолько в сексуальном плане требовательная, что каждая ночь с ней представлялась Деккеру испытанием на физическую выносливость. Вот и в эту ночь ему удалось поспать не более четырех часов. Однако, он заставил себя встать до рассвета, чтобы выполнить утреннюю пробежку.

Накануне вечером они собрались вместе на ужин, чтобы отметить ее день рождения.