Грей продолжал снимать, пока они не вышли на улицу, потом резко опустил руки и сразу почувствовал себя страшно измотанным. Сью взяла его под руку и потянулась поцеловать в щеку. Но Грей отстранился. Им овладели злоба, усталость и неприязнь к ней.

7

Когда Ричард Грей окончательно проснулся и вернулся к действительности, было уже следующее утро. Он редко помнил свои сны, хотя обычно знал, что ему что‑то снилось. Он воспринимал это как процесс преобразования дневных воспоминаний в некий символический псевдокод, доступный лишь подсознанию. Каждое утро для его памяти начиналось как бы с нуля. Первые два‑три часа, пока он медленно приходил в себя, сонно просматривал почту, читал заголовки газет, прихлебывая черный кофе, он чувствовал, как в его голове против воли роятся некие фантастические, бредовые образы – смесь полузабытых снов, смутные обрывки минувшего дня. Осмысленные воспоминания редко приходили к нему сами, без намеренных усилий. Только после второй чашки кофе, уже одетый, побритый и строивший планы на новый день, он начинал наконец связывать его с предыдущим. Неразрывность происходящего восстанавливалась, хотя и медленно.

В то утро, после ночных приключений в чужом доме, пробуждение далось Грею труднее, чем обычно. Накануне он вернулся домой и лег спать не очень поздно, но долгий и неприятный разговор со Сью перед уходом окончательно выбил его из колеи. Одной из причин ссоры был секс. Сью хотела вновь заняться любовью, а он совсем не хотел.

Все утро он чувствовал себя отвратительно. Писем не было, газетные новости угнетали. Он поджарил яйцо с беконом и сделал толстый сандвич, затем долго пил кофе, тупо глядя в окно.

Натянув свежую одежду, он вытряхнул все из куртки и брюк, которые надевал вчера. Среди монет, ключей и фунтовых бумажек на глаза ему попался листок – тот самый, который дала Александра. Он так и валялся, смятый, в кармане куртки.

Грей развернул листок, разгладил рукой на столе и стал читать. Запись начиналась со слов:

«Посмотрев на табло, я узнал, что мой вылет отложен. Но я уже прошел таможенный досмотр и паспортный контроль и не мог выйти из зала ожидания».

Далее следовало описание зала. Конец звучал так:

«Сесть было негде, заняться совершенно нечем, оставалось стоять на месте либо ходить кругами, разглядывая пассажиров. Я выбрал последнее и пересекал зал уже в третий или четвертый раз. Несколько человек привлекли мое внима… »

На этом месте Хардис отобрал у него ручку. Грей понял, что недописанным осталось слово «внимание». Все начиналось и заканчивалось одинаково: он что‑то замечал, на что‑то обращал внимание.

Он знал остальное. С этой версией он был хорошо знаком. Лениво глядя в окно, Грей вспоминал долгую поездку на поезде через всю Францию: как он познакомился со Сью, как влюбился, как позже они поссорились и расстались из‑за Найалла, вспоминал их новую встречу и возвращение в Англию. История обрывалась на том месте, где он случайно стал жертвой террористов. И только это последнее событие ни у кого не вызывало сомнений. Только это, бесспорно, произошло на самом деле.

Однако для него все это было реальностью, единственной правдой о стертом из памяти отрезке жизни. Всякий раз, когда он мысленно возвращался к событиям того времени, образы, всплывающие в его сознании, казались ему законченными и убедительными: как они со Сью впервые занимались любовью, как он влюбился в нее, что испытывал при расставании; долгое и бесплодное ожидание в Сен‑Тропезе и краткая разрядка с девушкой из «Герца»; расслабляющая средиземноморская жара, вкус местной еды, Пикассо за работой в Кольюре… Воспоминания казались ему внутренне убедительными, давали ощущение подлинной истории, логической последовательности событий.