|
Он повернул налево у фабрики по производству хрустящих хлебцев, еще несколько минут ехал по полям и лугам и, наконец, добрался до группы из четырех отдельно стоящих домиков. С краешка примостилась небольшая ферма. Ларсгорд жил в доме желтого цвета, красивом, небольшом, с кирпично-красными ставнями; рядом с домом стоял небольшой сарай. Он припарковался и пошел к крыльцу, но не успел подняться по ступенькам — дверь распахнулась, и на пороге появился худой долговязый человек. На нем была вязаная кофта и тапки в цветочек, он стоял, прислонясь к дверному косяку. В руке его была палка. Сейер порылся в памяти — что-то в облике старика показалось ему знакомым, но он так и не вспомнил, что именно.
— Сразу нашли? — спросил старик. — Конечно. У нас тут не Чикаго, да и карта есть. Они обменялись рукопожатием. Сейер осторожно пожал тощую ладонь — а вдруг у старика ревматизм — и вошел вслед за хозяином в дом. Не сказать, чтобы в жилище Ларсгорда был идеальный порядок, но здесь было уютно, приятный полумрак. Воздух свежий, пол чистый — никакой древней пыли по углам. — Значит, вы живете один? — спросил Сейер и сел в старое удобное кресло, образца пятидесятых годов. — Совсем один. — Старик с большим трудом опустился на диван. — И это, доложу я вам, далеко не всегда легко. Знаете, такое ощущение, что ноги просто гниют. В них все время вода, представляете, какой кошмар? К тому же у меня и сердце не с той стороны, но все еще стучит. Тьфу-тьфу, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Да? У вас на самом деле сердце не с той стороны? — На самом деле. Вижу, вы мне не верите. У вас такое же выражение лица, какое бывает у всех, когда я об этом рассказываю. Дело в том, что в молодости мне удалили левое легкое. У меня был туберкулез, я провел два года в Вардосене. Там было неплохо, но дело не в этом; когда они вытащили легкое, в грудной клетке образовалось так много пустого места, что вся эта фигня постепенно стала смещаться вправо. Но тикает, так что скриплю пока. У меня есть помощница по хозяйству, приходит раз в неделю. Убирается в доме, стирает грязное белье, выбрасывает мусор, моет холодильник и за цветами ухаживает. Она каждый раз приносит с собой три-четыре бутылки красного вина. Этого, конечно, ей делать нельзя. Я имею в виду, покупать мне красное вино, я в таком случае должен сам с ней в магазин ехать. Она просит, чтобы я молчал об этом. Но вы ведь никому не проболтаетесь, правда? — Конечно, я никому не скажу, — улыбнулся Сейер. — Я и сам всегда перед сном выпиваю стаканчик виски, много лет так делаю. И несдобровать той домработнице, которая откажется ходить для меня в винный магазин, когда придет время. Разве они не для этого существуют? — спросил он с невинным видом. — Один стаканчик виски? — Один, правда, довольно вместительный. — Ага. Знаете, в стакан входит четыре стопочки. Я подсчитал. «Ballantine's»? — «Famous Grouse». Там еще куропатка на этикетке. — Никогда не слышал. Но что вас ко мне привело? Неужели у моей жены были какие-то страшные тайны? — Наверняка нет. Но я должен вам кое-что показать. Сейер сунул руку во внутренний карман и вытащил бумажку с телефоном. — Вам случайно не знаком этот почерк? Ларсгорд поднес листок поближе к глазам, в его дрожащих пальцах он ходил ходуном. — Не-ет, — неуверенно произнес он. — А что, должен быть знаком? — Не знаю. Возможно. Я многого не знаю. Я расследую убийство тридцативосьмилетнего мужчины, его труп нашли в реке. И он не упал в реку во время рыбалки, вот в чем дело. |
