Она подлила в бокалы вина.

— А сколько они тебе платят?

— Штуку. Ну, плюс-минус. Сначала деньги, потом товар. Лежу тихо с закрытыми глазами, с улыбкой на устах, ни единого звука. И никаких там поцелуев и объятий. Я ненавижу сюсюкать с ними, как с младенцами. Одежду снял, презерватив надел. Все равно что трясти однорукого бандита — главное вытрясти деньги.

— Тысячу крон? А сколько человек в день обычно приходит?

— Человека четыре-пять, иногда больше. Пять раз в неделю. Четыре недели в месяц. Так что можешь умножать.

— Они приходят к тебе домой, на квартиру?

— Да.

Официант поставил на стол креветочный коктейль и белое вино.

— А где ты живешь?

— На улице Торденшоллсгате, в многоквартирном доме.

— А соседи? Они не подозревают, чем ты занимаешься?

— Они не подозревают, они знают. А кое-кто из них — мои постоянные клиенты.

Эва угрюмо вздохнула. Она с наслаждением жевала креветку, огромную, как раковая шейка.

— Кстати, у меня есть еще одна спальня, — неожиданно добавила Майя.

Эва фыркнула.

— Так и вижу себя: перепуганная, как двенадцатилетняя девственница.

— Только первую неделю, а потом это становится работой. Ты могла бы работать несколько часов, пока Эмма в детском саду. Подумай, сколько вкусной еды ты могла бы ей купить!

— Она и так поперек себя шире.

— Ну, тогда фрукты, курицу и салат, — предложила Майя.

— Это невероятно, но мне даже захотелось попробовать, — призналась Эва. — Только я слишком труслива. Я для этого не гожусь.

На какое-то мгновение она пожалела о своих словах.

— Посмотрим.

Официант убрал тарелки и тут же появился с новыми: филе, маленькие морковки, брокколи и печеная картошка. И налил в бокалы красного вина.

— Но ты ведь не работаешь сегодня вечером?

— У меня сегодня выходной, а завтра работы немного. Твое здоровье!

Эва наслаждалась: нежное мясо так и таяло во рту, красное вино комнатной температуры выгодно отличалось от отцовской «Канепы». Бутылка быстро опустела, и Майя заказала еще одну.

— Знаешь, я никак не могу прийти в себя, — удивленно произнесла Эва. — Не могу представить, что ты действительно продаешь свое тело.

— Это лучше, чем продавать свою душу, — последовал неожиданный ответ. — Разве художники занимаются не этим? Если уж и есть у человека что-то свое, что он прячет от других, то это наверняка душа. Тело всего лишь оболочка, и я не вижу в нем ничего священного. Так почему бы не поделиться им, не быть щедрой, если кому-то оно может доставить удовольствие? Но душа — выставлять свои собственные мечты и тоску, свой собственный страх и отчаяние на всеобщее обозрение где-нибудь в галерее, а потом еще и получать за это деньги — вот это я называю настоящей проституцией.

Эва застыла. Изо рта у нее торчала морковка.

— Ну, это не совсем так.

— Неужели? Разве не об этом говорят все художники? Разве они не говорят, что надо отважиться раздеться до конца?

— Где ты всего этого набралась?

— Я шлюха, а не дура. Многие думают, что это одно и то же, — распространенное заблуждение.

Она вытерла уголки рта салфеткой.

— Еще одно заблуждение, что шлюхи — несчастные женщины, которые потеряли всякое уважение к самим себе, мерзнут на улицах, одетые в тонкие чулки, не получают никаких денег, их постоянно бьет жестокий сутенер, и большую часть суток они пребывают в состоянии опьянения.