– И не вздумай, Харри, – он насупился и покачал головой. – Я достаточно скопил, работая у тебя. – Он был непреклонен.

– А ты как, Анджело?

– Наверное, продам душу на Равано.

– Ну уж нет, – возмутился Чабби. – Мне нужен экипаж для ловли крабов.

Итак, он были устроены. У меня отлегло от сердца, ведь я чувствовал ответственным за них обоих. Особенно, я был рад тому, что Чабби присмотрит за Анджело. Тот очень тяжело переносил смерть Джудит. Он был тих, весь погружен в себя. От прежнего пылкого Ромео не осталось и следа. Я заставлял его работать до изнеможения, когда мы поднимали останки «Балерины». Казалось, это давало ему время прийти в себя после этой тяжелой утраты. Однако, он снова запил, мешая глотки дешевого бренди с бессчетными пинтами пива. Это самый разрушительный способ употребления спиртного. Из того, что я знаю, страшней лишь, пожалуй, метиловый спирт.

Мы с Чабби пили не торопясь, растягивая каждую кружку, однако за шутками скрывалось понимание того, что мы стоим на распутье, и с завтрашнего дня каждый пойдет своей дорогой. Оттого вечер казался наполненным утонченной горечью утраты.

Этой ночью в порту стоял южноафриканский траулер, пришедший сюда на ремонт. Анджело уже рухнул без чувств, а мы с Чабби затянули песню. Шестеро матросов с траулера выразили свое неодобрение весьма наглым образом. Мы с Чабби не привыкли оставлять такого рода оскорбления безнаказанными. Всей кучей мы вышли во двор, чтобы там продолжить дискуссию.

И дискуссия удалась на славу. Когда Уолли Эндрюс прибыл со своей командой, чтобы арестовать нас, попались все, даже те, кто уже был повержен.

– Моя плоть и кровь, – повторял Чабби, когда мы, шатаясь и держа друг друга за руки, ввалились в камеру. – Он предал меня. Сын моей родной сестры!

Уолли был достаточно участлив и послал одного из своих констеблей собрать хоть малейшие показания в нашу пользу среди посетителей «Лорда Нельсона». За это время мы с Чабби успели найти общий язык с моряками траулера, которых посадили в соседнюю с нами камеру, и мы передавали друг другу бутылку сквозь прутья решетки.

Когда на следующий день утром нас выпустили, Уолли отказался отвечать на вопросы прессы, а я отправился к себе в Черепаший Залив, чтобы начать готовить дом к моему отъезду. Я проверил, чтобы вся утварь была начисто вымыта, бросил несколько шариков нафталина в платяной шкаф. Дверь я запирать не собирался. Квартирных краж со взломом на Сент-Мери не было.

В последний раз я заплыл за самый риф и ждал около получаса, надеясь, что приплывут дельфины. Но они так и не приплыли, и я вернулся на берег, принял душ, переоделся, собрал старую дорожную сумку и пошел к припаркованному во дворе пикапу. Я даже не обернулся, проезжая пальмовую рощу, но в душе пообещал самому себе, что я еще сюда вернусь.

Я поставил машину на стоянке отеля и зажег сигару. Марион, закончив смену, показалась в полдень в дверях отеля и направилась по аллее, виляя соблазнительной попкой в мини-юбке. Я свистнул, и она, заметив меня, проскользнула в машину и уселась рядом.

– Мистер Харри, мне так жаль вашу лодку.

Мы поболтали пару минут, прежде чем я решился спросить ее.

– Мисс Норт, когда она останавливалась в отеле, звонила кому-нибудь или отправляла телеграммы?

– Я не помню, мистер Харри, но я могла бы для вас это проверить.

– Прямо сейчас?

– Конечно.

– И еще, ты не могла бы спросить у Дики, нет ли у него ее снимка?

Дики был фотографом отеля, и было бы неплохо, если бы у него оказалась фотография Шерри Норт.

Марион ушла почти на целый час, но зато вернулась с улыбкой победительницы,

– Она послала телеграмму вечером, накануне отъезда, – Марион протянула мне тонкий листок с текстом.