|
— Да здравствует Дискордия, приветливо отозвался я. Давай выбираться отсюда, — это уже Хагбарду. — Я на машине, — сказал он, махнув в сторону шикарного «мерседеса». — Для анархиста ты живешь слишком по капиталистически, — прокомментировал я, когда мы садились в этот великолепный механизм, концентрат украденного труда и прибавочной стоимости. — Я не мазохист, ответил Хагбард. — Для меня мир довольно неуютное место. Я не вижу причин, по которым должен чувствовать себя еще неуютнее. И черта с два я стану водить сломанную развалюху, которая половину времени провела в ремонтной мастерской, ради того чтобы быть «своим» для вас, левацтвующих простаков. Кроме того, — деловито добавил он, — полиция никогда не станет останавливать и обыскивать «мерседес». А вот скажи ка мне, чертов моралист, сколько раз в неделю тебя, с твоей бородой, останавливают на твоем психоделическом «народном вагоне»? — Настолько часто, — признался я, — что я опасаюсь возить в нем траву. — А эта машина просто набита зельем, — победно сказал он. — Завтра у меня большая поставка в Эванстон, в университетский городок. — Так и наркобизнесом занимаешься? — Я занимаюсь любым нелегальным бизнесом. Каждый раз, когда правительство объявляет что нибудь verboten , появляется черный рынок, который обслуживают две группы: Мафия и ЛДР. ЛДР расшифровывается как «Лучший Допинг в Розницу». — А я думал, это расшифровывается как «Ложь для Доверчивых Раздолбаев». Он рассмеялся. — Одно очко в пользу Муна. Но если говорить серьезно, то я самый страшный враг всех правительств и самый главный защитник среднего человека. Ты знаешь, что у Мафии нет этических принципов. Если бы не моя группа и не долгие годы работы, и не опыт, всё на черном рынке, от наркотиков и до канадских мехов, было бы некачественным, низкосортным и поддельным. Мы всегда предлагаем клиенту товар, который стоит его денег. Половина травы, которую ты продаешь, наверняка прошла через моих агентов, пока не попала к тебе. Лучшая половина. — А как понимать эти твои гомосексуальные закидоны? Просто дразнил старину Бушмана? — Энтропия. Стараюсь загибать все прямое. — Хагбард, — не выдержал я, — в какую игру ты, черт побери, играешь? — Доказываю, что правительство — это галлюцинация в сознании правителей, — твердо сказал он. Мы вывернули на Лейк Шор драйв и помчались на север. — Итак, Юбела, сказал он тебе Слово? — спросил человек с козлиной головой. — Я бил его и пытал его, но он не открыл мне Слово, — сказал черный гигант. — А тебе, Юбело, тебе он открыл Слово? — Я пытал и мучил его внутренний дух, Хозяин, — ответило рыбообразное существо, — но он не открыл мне Слово. — А тебе, Юбелум, тебе он открыл Слово? — Я отрезал ему яйца, но он молчал, ответил горбатый карлик. — Я отрезал ему пенис, но он молчал. Он не открыл мне Слово. — Фанатик, сказал козлиноголовый. — Лучше пусть он умрет. Сол Гудман пытался пошевельнуться. Ни одна мышца ему не подчинялась: последний препарат был наркотиком, и очень сильным. Или же это был яд? Он пытался себя успокоить: наверное, он парализован и лежит в гробу лишь потому, что они хотят свести его с ума. Потом он начал думать о том, могут ли мертвецы утешать себя подобными сказками, если не могут покинуть тело, прежде чем оно сгниет. Пока он размышлял, козлиноголовый наклонился над гробом и закрыл его крышку. Сол оказался один в темноте. — Уходи первым, Юбела. — Слушаюсь, Хозяин. — Теперь ты, Юбело. — Слушаюсь, Хозяин. |
