|
— Какое никакое, а развлечение. Человек бегло просмотрел бумаги и улыбнулся обезоруживающей улыбкой. — О, я вижу, что речь идет не о прусских, а о баварских иллюминатах, простите мою ошибку. — Он перелистнул еще несколько страниц. — Вот оно. — Причину проблем субъекта, — начал читать он, — можно найти в травмирующем опыте первых лет его жизни, который был реконструирован во время наркотического психоанализа. В три года он застал родителей за актом фелляции, и его заперли в комнате за то, что он «шпионил». У него навсегда сохранился страх перед запертыми помещениями и жалость ко всем заключенным. К сожалению, это обстоятельство, которое могло бы безобидно сублимироваться, стань он социальным работником, осложнилось в его личности нерешенным эдиповым комплексом с проявлением враждебности и формированием реакции, благоприятствующей «шпионажу», что и побудило его стать полицейским. Преступник стал для него символом отца, которого следовало запереть в камере в отместку за то, что когда то он запер его; в то же время он проецировал на преступника собственное эго и получал мазохистское удовлетворение, отождествляя себя с заключенным. Глубоко скрытое гомосексуальное стремление к отцовскому пенису (свойственное всем полицейским) нашло дальнейшее проявление в отречении от отца через отречение от отцовских предков. Он начал вытравлять из памяти собственного эго все следы ирландского католицизма, заменяя их еврейской культурой, поскольку евреи были гонимым меньшинством. В том, что он ощущал себя евреем, проявлялся и усиливался его изначальный исходный мазохизм. В конце концов, как и все параноики, субъект вообразил, что обладает высочайшим интеллектом (хотя в действительности стандартный тест на проверку интеллектуальных способностей, который он проходил при поступлении в полицию Трентона, показал, что его коэффициент не превышает ПО), и его сопротивление лечению выразилось в желании «перехитрить» врачей. С этой целью он находил «улики», из которых следовало, что все врачи тоже были агентами иллюминатов, а вымышленная фигура «Сола Гудмана» в действительности и есть его реальная личность. В терапевтических целях я бы рекомендовал... — «Доктор» прервал чтение... — Дальнейшее, — жизнерадостно произнес он, — вам будет не так интересно. Ну с, — терпеливо добавил он, — хотите «раскрыть» ошибки в этом тексте? — За всю жизнь я ни разу не бывал в Трентоне, — устало сказал Сол. — И понятия не имею, как вообще выглядит этот Трентон. Но ведь вы мне на это скажете, что я стер у себя все эти воспоминания. Тогда давайте перейдем к более глубоким противоречиям, HerrDoktor. Я глубоко убежден, что мои родители никогда в жизни не занимались фелляцией. Для этого они были слишком старомодны. Это был самый центр их лабиринта, и это была реальная угроза. Хотя он не сомневался, что им не удастся сломить его веру в собственное "я", они тем не менее коварно подкапывались под это "я", намекая на его патологический характер. Многие описания в истории болезни Малдуна вполне применимы к любому полицейскому и, возможно, даже к нему; как водится, за слабой открытой атакой они готовят смертоносную скрытую. — Вы узнаете это? — спросил доктор, вытаскивая альбом для рисунков и открывая его на странице с единорогами. — Это мой альбом, — сказал Сол. — Не знаю, как он к вам попал, но это ни черта не доказывает, кроме того, что в свободное время я немного рисую. — Разве? — доктор перевернул альбом; экслибрис на обложке указывал, что его владелец — Барни Малдун, 1472 Плезант авеню, Трентон, Нью Джерси. — Дилетантская работа, — отозвался Сол. — Наклеить экслибрис на альбом может кто угодно. — И единорог ничего для вас не значит? — Сол почувствовал ловушку и промолчал, дожидаясь продолжения фразы. |
