Случалось, она лежала на своей соломенной кровати, погруженная в размышления, и чувствовала, что Глаз за ней наблюдает и поощряет в ней страдания от непонимания. Она чувствовала, что он обладает сознанием, но не чувствовала в нем ни сострадания, ни жалости, ничего, кроме высокомерия, присущего олимпийским богам.

И тогда она вскакивала на ноги и начинала бить кулаком о его невозмутимую поверхность или швырять в него вавилонскими булыжниками.

— Вот этого вы хотите? — кричала она. — Поэтому вы пришли сюда и разбили наш мир и наши жизни? Вы хотели заставить меня страдать? Почему бы вам просто не отправить меня домой?..

В те моменты Байсеза чувствовала, что ее мольбы и крики определенным образом воспринимаются. Обычно это напоминало эхо, отражаемое от купола гигантского собора, в котором терялся ее негромкий, бессмысленный плач.

Но иногда ей казалось, что ее слушают.

И уж совсем редко у нее появлялось чувство, что из сострадания или по другой причине ей ответят.

Настал день, когда телефон прошептал ей:

— Пора.

— Что пора?

— Я вынужден перейти в режим экономии батареи.

Она давно ждала этого. В памяти телефона хранилось огромное количество бесценных и незаменимых данных: не только записи ее исследований Глаза и событий, связанных со Слиянием, но и последние сокровища их старого исчезнувшего мира, в том числе и творения бедного Редди Киплинга. Но они не могли никуда загрузить эти данные. У них не было даже возможности их распечатать. Поэтому, ложась спать, Байсеза отдавала телефон Абдикадиру, под чьим надзором команда британских писарей переписывала от руки различные документы и перечерчивала разные графики и карты. Это было лучше, чем ничего, но все их труды едва ли могли охватить и сотую долю обширной памяти телефона.

Как бы там ни было, а Байсеза и телефон договорились, что когда у телефона аккумулятор разрядится до определенного критического уровня, он должен стать инертным. Понадобится всего лишь капля оставшегося питания, чтобы данные хранились в нем практически вечно, пока не придет время, когда новая цивилизация в Мире не станет достаточно развитой, чтобы получить доступ к его бесценной памяти.

— Я верну тебя к жизни, — пообещала она телефону.

Все казалось вполне логичным. Но теперь, когда этот момент наступил, Байсеза почувствовала, что была неготовой. Как-никак, а телефон был ей верным товарищем с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.

— Тебе следует нажать кнопки в определенной последовательности, чтобы выключить меня, — подсказал ей телефон.

— Я помню, — ответила Байсеза.

Она держала маленький прибор перед собой и сквозь предательски выступающие на глаза слезы набирала правильную комбинацию клавиш, необходимую, чтобы телефон перешел в режим экономии батареи.

— Прости меня, — сказал телефон.

— Ты в этом не виноват.

— Байсеза, я боюсь.

— Не нужно бояться. Я замурую тебя в стену, если придется, чтобы археологи тебя потом нашли.

— Я не об этом говорю. Меня никогда раньше не отключали. Как ты думаешь, мне будут сниться сны?

— Не знаю, — прошептала Байсеза и нажала кнопку.

Экран телефона, который рассеивал мрак древнего зала своим зеленым светом, погас.

39.