— Вам, что же, не дали чашки?

— Чашки? Они бьются, — засмеялась Элиза между двумя глотками. — Вашим солдатам не понравились мои парикмахерские таланты.

Дело в том, что волосы у нее понемногу отрастали, и жениху не хотелось, чтобы она снова оказалась бритой.

— Позволю себе откланяться, — сказал Арбайенн.

И склонил голову в долгом поклоне. Рыцарском поклоне. А рыцарство всегда приятно.

Повернулся и пошел к двери.

Элиза его окликнула:

— Кто вас предупредил о моем бегстве?

Арбайенн улыбнулся:

— Мне просто дали приказ быть в Белом Лесу с тридцатью солдатами.

— Кто дал приказ?

— У меня один хозяин. Приказы мне дает только он. Он знает все.

Арбайенн вышел. В Яйце снова воцарилась тишина. Слышен был только ветер, который налетал порывами. Элиза подумала о сухих листьях: они парят в воздухе и странствуют вместе с ветром. Она завидовала их свободе.

Элиза встала.

И когда убедилась, что в самом деле одна, побежала вверх по стене, к своду.

От падения ее удерживал изгиб Яйца. Пробежав сколько хватило сил, она откинулась назад, сделала пируэт и приземлилась на ноги. Перевела дыхание и повторила свой трюк.

Так Элиза тренировалась. Свобода — это движение, согласитесь. Она чувствовала себя свободной, пока так или иначе не стояла на месте.

А вот Кроло чувствовал себя крайне несвободным. У него была тесная жалкая душонка и тело, зажатое между подтяжками и стволом пера. Кроло боялся пошевелиться. Час шел за часом, а он все висел распятый между двумя перьями.

Наконец он заметил проходившего мимо Пюре, и его посетила идея, достойная Кроло! И Ролока, разумеется, тоже. Он решил попросить Пюре обрезать подтяжки. Солдат вполне мог узнать бывшего начальника Ролока, но тот собирался, оказавшись на свободе, сломать солдату шею и сбросить его вниз.

— Эй, солдат!

Пюре задрал голову. Его заинтересовало, откуда слышится голос. Но смотрел он в другую сторону и даже приставил ладонь козырьком к глазам, чтобы лучше видеть. Никого не увидел и, посвистывая, отправился дальше.

Он сделал это нарочно, каждое его движение было ненатуральным — он был очень плохим актером, этот Пюре!

— Солдат! — завопил снова Кроло.

Даже ребенок изобразил бы изумление гораздо убедительнее, чем Пюре.

Он повернул голову, вытянул шею, вытаращил глаза, издал: «О-о!», потом «A-а!», горестно сжал ладонями щеки, воздел руки к небу, прижал их к сердцу, встал на колени, поднялся на ноги и начал все сначала, гримасничая, как паяц, и размахивая руками, как провинциальный актер.

Любой дурак догадался бы, что кривляется Пюре неспроста. Но Кроло-то был дурак уникальный. Гениальный. Чемпион, мастер, ас дурости! Он ничего не заподозрил.

— Форт фозьми! Силы нефестные! Кто это там фисит?

— Я, — жалким голосом ответил Кроло.

Выдвинув вперед правую ногу, Пюре на каждой фразе воздевал руки к небу:

В детстве Пюре вместо слова «сурепка» услышал «свирепка» и решил, что это чудище с мохнатыми ногами и огромной дубиной.

— Помоги мне, Пюре! — закричал Кроло.

— Бегу, лечу, спефу! Начальника спафу!

Каждое слово Пюре сопровождал пируэтом и прыгал, как влюбленный кузнечик. Оказавшись у ног Кроло, Пюре резко остановился.

И вновь душещипательная сцена: Пюре протер моргающие глаза, губы его задрожали, и он произнес, глядя на зажатые ноги майора:

— Нет! — завопил Кроло. — Не трогай! Начинай сверху! Обрежь подтяжки!

Пюре, однако, стоял, наклонившись, и смотрел на ноги Кроло.