Я молча кивнула — во рту у меня страшно пересохло, и я не могла произнести ни слова.

«Он тебя никуда не выпускает?».

«Никуда», — с трудом выдавила я из себя.

«Ну и как, хорошо тебе живется в этой клетке?».

Я опять промолчала, мне пришлось собрать все силы, чтобы не разрыдаться, так мне стало себя жалко.

«Только не вздумай разреветься — я уверен, что за нами следит не одна пара глаз. Немедленно начни декламировать что-нибудь на иврите, неважно что, никто все равно не поймет!» — быстро приказал он. И я так же быстро затарахтела слова известной песни: «Ирушалаим шель захав, ве шель нехошет…», а дальше забыла и без перехода завела стихи Шломо Арци про любовь, их я помнила лучше, мы в другой жизни распевали их с Лилькой и Анат: «Бои ниркод, нишках, ниркод бе яхад, бои ниркод, нишках!».

«Отлично, — сказал Дунский по-русски, — подготовь мне этот кусок к завтрашнему уроку», — и поднялся уходить.

Я пришла в ужас:

«Куда ты, — почти завопила я на иврите. — Ты же сказал, что приехал за мной!».

«Я приехал за тобой, но я не могу просто так забрать тебя с собой — тебя никто отсюда не выпустит. Да и забирать тебя некуда: если мы останемся в Москве, твой Юджин найдет тебя в два счета», — и он двинулся к выходу.

«А что же будет со мной?», — взмолилась я, порываясь бежать за ним.

«Немедленно остановись и не привлекай внимания, если не хочешь все погубить!», — процедил он сквозь зубы и ушел. Я молча следила, как за ним закрылась калитка, врезанная в наши бронированные ворота, а потом долго стояла и пялилась на эти непроницаемые ворота, все яснее понимая, что без посторонней помощи мне сквозь них не пробраться.

Не знаю, сколько бы я так протосковала, умирая от жалости к себе, если бы ко мне сзади не подкрался Олег. Он, воспользовавшись тем, что я застряла между беседкой и развесистой акацией, положил руки мне на плечи и поцеловал меня в шею — ну совсем, как когда-то Илан. Я закрыла глаза, и потеряла представление о реальности, — я уже не знала, кто так сладко касается губами ямочки над моей ключицей, Олег или Илан. Губы были нежные, молодые, и ясно было, что это не Юджин, и этого одного было достаточно, чтобы мне хотелось стоять целую вечность между беседкой и акацией, прижимаясь спиной к тому, кто не Юджин.

Но долго так простоять мне не удалось, потому что из-за куста шиповника выглянула настырная рожа нашей воспитательницы Марии Петровны, которую мы между собой называем Маруськой-вагоновожатой. Она уставилась на нас с Иланом, нет, с Олегом, плоскими пуговицами, заменяющими ей глаза, и пропищала:

«Чем вы, интересно, тут занимаетесь?».

«Репетируем свои роли в будущем спектакле», — быстро нашелся Илан, он всегда был шустрый. Впрочем, нет, это ответил Маруське Олег, ведь Илан не говорит по-русски, сообразила я и тряхнула головой, надеясь, что туман, затянувший мои мозги, начнет постепенно рассеиваться.

Однако он не рассеялся до конца школьного дня, так что когда за мной приехал Юджин, я с трудом вернулась в привычный образ его малолетней проститутки. Он, конечно, сразу это заметил — просто удивительно, как он внимательно следит за всеми оттенками моих настроений!

«Что-то случилось, Светка?», — озабоченно спросил он.

Хоть я все еще плыла в тумане, но все же сообразила, что ему все равно донесут про нового преподавателя из Израиля. Так что имело смысл самой ему об этом рассказать, чтобы сходу отвести подозрения — я не сомневалась, что Юджин, король подозрительности, немедленно начнет выяснять все подробности.