Пока я рассказывала ему о том, как я отличилась в цитировании библейских легенд в подлиннике, моя смекалка лихорадочно металась в поисках ответа, что будет, когда он узнает фамилию нового учителя. Узнает, догадается и все пойдет прахом!

Всю ночь я ворочалась с боку на бок, моля Бога, чтобы как-нибудь обошлось — чтобы Юджин не стал выяснять фамилию Дунского или чтобы тот, кто ему обо всем доносит, ошибся и что-нибудь перепутал. Я раньше никогда ни о чем не просила Бога, с сомнением относясь к самому факту его существования, но тут меня, как говорится, черт попутал. Ну и выраженьице! Ей-богу, если я когда-нибудь вернусь в Тель-Авив, я займу первое место среди школьников на конкурсе русского языка! Пусть я только вернусь!

Наутро я еле дожила до появления Дунского, я очень боялась, что он исчезнет и никогда больше не придет. Был жаркий летний день, и ребята валялись на траве, бубня слова своих ролей, напечатанные на листках, которые Дунский раздал нам накануне. Я тоже делала вид, что повторяю слова своей роли, но на деле внутри у меня все так дрожало, что я даже имя свое не могла бы произнести правильно. Тем более, что Юджин записал меня в школе под чужим именем и я уже не знала, которое из них мое.

Я волновалась напрасно: Дунский пришел на полчаса раньше, чтобы поработать отдельно с главными героями — со мной и с Олегом. Он объяснил нам, что намерен теперь всегда приходить раньше, чтобы не тратить на спектакль часть урока, во время которого он каждый раз должен проходить с нами новую легенду.

Дунский повел нас с Олегом в беседку, где сперва поработал с Олегом, потом с Олегом и со мной, а потом попросил Олега оставить нас наедине — он хочет добиться, чтобы Света перестала смущаться, объяснил он, потому что у нее есть страх сцены. Это у меня-то страх сцены! Но я не стала спорить, понимая, что так лучше для дела.

Как только Олег вышел — так же неохотно, как и вчера, — я предупредила Дунского, что у Юджина здесь есть осведомитель, от которого вряд ли удастся скрыть фамилию нового преподавателя.

«А, так ты не знаешь, что Дунский — мой газетный псевдоним, который прилип ко мне, как пиявка. А настоящая фамилия у меня Задонский, так что тут и комар носа не подточит».

Хоть я и намотала на свой ивритский ус еще одну русскую пословицу, комар все же наш нос подточил. Не вдаваясь в подробности биографии нового преподавателя, Юджин объявил директору, что решительно запрещает мне участвовать в спектакле в роли Суламифи. Мы ссорились весь вечер, орали друг на друга и даже почти подрались — я, во всяком случае, умудрилась больно ударить его диванным валиком по голове.

После чего он исхитрился меня поймать, повалить на диван, и все закончилось, как обычно, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Кажется, поначалу ему даже нравилось, что я кусалась и царапалась, как взбесившаяся кошка, но к концу он все же огорчился.

«Какой бес в тебя вселился, Светка?», — спросил он кротко, как будто сам не понимал, какой.

«Теперь так будет всегда, пока ты не позволишь мне играть роль Суламифи», — огрызнулась я и заперлась в ванной, лишив его любимого удовольствия меня купать.

За завтраком я дулась и отвечала односложно на все его заискивающие вопросы, но мне это не помогло — он категорически возражал против моего участия в библейском спектакле. Я думаю, что вовсе не из-за Дунского, а из-за Олега, которому по роли было дозволено меня целовать и обнимать.

Ладно, играть в спектакле он мне запретил, но разговаривать с Дунским — нет. До этого он не додумался, ревнивый болван, и упустил таким образом настоящую опасность. Я хорошо продумала свое выступление в новой роли — обиженной дочери сурового отца, — и поджидала Дунского прямо у калитки. Ведь внутри школьного участка мы были вольны в перерывах между занятиями ходить и бегать где угодно.