— С кем дрался? — спрашивает папа. Хотя и знает, что не скажу. — В любом случае, — говорит, — чтобы больше этого не было. — Обхватил меня за плечи, развернул к себе. — Завязывай с этим. Такие штуки чем дальше, тем хуже, потом уже и не соскочишь. Все войны так, на хрен, и начинаются…

— Я знаю, пап.

— Пообещай, что завяжешь.

Молчу.

— Пообещай, Дейви.

— Обещаю.

Родители сидят весь вечер и таращатся на меня. Мама то и дело:

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет. — Раз за разом. — Нет.

«Завяжу с этим», — солгал я.

«Обещаю», — солгал я.

25

В воскресенье, во время мессы, я украл плоть и кровь Христову. Стою в алтаре на коленях прямо за священником. У него в руках — круглый хлеб для причастия. Святой отец бормочет магические слова:

— Сие есть тело Мое. — Поднял потир с вином, бормочет: — Сие есть кровь Моя.

Прихожане склонили голову, закрыли глаза, бьют себя в грудь.

Хлеб по-прежнему выглядел хлебом. Вино выглядело вином. Но все же чудо уже случилось. Они претворились телом и кровью Христовыми. Сам Христос стоял с нами в алтаре.

Священник вкусил тела и выпил крови.

Мы с Джорди открыли рот и высунули язык, чтобы причаститься тоже.

Тут и все присутствующие встали и потянулись к алтарной преграде. Были там и Мария, и Фрэнсис, и мои родители, и Дурковатая Мэри, и еще куча наших друзей, родни и соседей. Все встали в очередь в проходе. Преклонили колени у алтарной преграды. Опустили глаза, молятся, ждут. Я взял свой серебряный подносик и пошел к ним вслед за отцом О’Махони. У них глаза закрыты, язык высунут. Священник кладет каждому облатку на язык.

— Тело Христово, — бормочет. — Аминь.

Я подставляю подносик под каждое лицо, ловлю крошки. Они осыпаются, точно пылинки. Падают, танцуют в столбах света, льющегося в высокие узкие церковные окна. Лежат на блестящем серебряном подносе. Крошечный кусочек упал и тогда, когда отец О’Махони дал причаститься Дурковатой Мэри. Еще один проскользнул между губ у Норин Крэгс. Движемся от одного поднятого вверх лица к другому. Гудят голоса, сияют лица, падают крошки и частички. И вот все закончилось, и последние из причастившихся вернулись на свои места.

Вслед за священником я поднялся по алтарным ступеням. Наклонил поднос, выхватил щепоть кусочков и крошек. Прижал к обрывку липкой ленты, который заранее закрепил в кармане подрясника. Быстренько сгреб еще щепотку. В алтаре передал поднос священнику. Он тоже провел по нему пальцем, слизнул частички тела Христова. Потом еще и еще, дочиста. Допил остатки вина. Протер потир изнутри чистым льняным лоскутом, поставил на алтарь.

Произнес заключительные молитвы. Сказал прихожанам: «Идите с миром», — и месса завершилась. «Слава Богу», — сказали они все.

26

Лоскуток, покрытый винными пятнами, я умыкнул в ризнице, пока отец О’Махони снимал облачение. Подменил его чистым лоскутком из комода. Отец О’Махони бросил его в корзиночку, которую монахини должны были потом забрать в стирку. Лоскуток и липкую ленту я запихал в карман джинсов. Джорди увидел. Уставился. Я на него зыркнул.

Отец О’Махони потянулся, вздохнул.

— Какое дивное утро, мальчики! Видели столпы света, вливавшиеся в церковные окна?

— Да, святой отец, — отвечаем.

Он будто взял в руку клюшку для гольфа. Сделал вид, что ударяет по мячу.

— Ах, оказаться бы в такой день в Керри!

Посмотрел куда-то вдаль, обозначил руками бескрайний воображаемый простор.