– Не-е-ет! – крикнула она ему в лицо.

Но Кристалл просто протягивал ей сияющую руку и ждал, словно мог так держать руку вечно.

И ее золотая рука вдруг шевельнулась, словно по собственной воле. Ее пальцы коснулись его руки – и золотистый жар подернулся серебряной дымкой, знойное марево перемешалось со сверканием воды – будто солнце играло на поверхности летнего пруда.

И они оказались в объятиях друг у друга. Они целовались так, словно делали это всю жизнь, чего не было, я знаю. Он никогда не был ее любовником, не был богом в пару ей, богине, но он дожил до наших дней. Он был прохладой, которая так была ей нужна, и я призвала его – того, до кого смогла дотянуться.

Ее сияние сгустилось в яркий желтый свет, она словно вырезана была из этого света. Кристалл сиял ожившей радугой.

– Мой бог! – прошептала Хейз.

– Именно так, – сказала я.

– Что вы с ними сделали? – спросил Доусон.

– Они станут супругами и родят детей. Двоих.

– Откуда вы знаете? – спросил Бреннан.

Я улыбнулась ему, точно зная, что глаза у меня начали светиться зеленью и золотом.

Он с трудом сглотнул слюну, словно это зрелище его тревожило.

– Ах да, магия.

– Занимайтесь любовью, а не войной, – сказал кто-то из солдат.

– Совершенно верно, – ответила я.

С другой стороны поляны долетел крик. Кричал Кел. Он стоял там в черно-серых доспехах, окруженный приверженцами в броне всех цветов радуги и еще в такой, что кажется сделанной из коры, листьев или звериных шкур, но выдержит удар любого оружия, кроме стального и железного. Эти выходцы из фантастического сна несли чье-то тело, и едва я поняла, кого они несут, сердце пропустило удар. Его распущенные волосы, темнее нынешней лунной ночи, спадали до земли. Белые руки державших его сидхе казались оскорблением его черного совершенства.

Кел заорал мне через всю поляну:

– Он еще жив, но это ненадолго! Ну что, стоит твоей жизни этот беспородный пес, сестричка? Хочешь его спасти – иди сюда!

Я не могла отвести от него взгляда. Он был чудовищно неподвижен. Да жив ли он вообще? Только смерть могла так его обездвижить. Мысль о том, что я потеряла их обоих – и Мрака, и Холода – была невыносима. Слишком велика боль, слишком велика потеря, все – слишком.

Я прошептала его имя:

– Дойл.

Я хотела, чтобы он поднял голову, шевельнулся, чтобы дал мне знать, есть ли кого спасать, если я пойду к нему. Рука сама легла на живот – все еще плоский, все еще без намека на беременность, – и я поняла, что не смогу выкупить Мрака собой. Он не простит мне такой сделки. Накатила волна тошноты, ночь поплыла перед глазами, но мне нельзя было упасть в обморок. Я не могла позволить себе слабость, времени на нее не было. Я прогнала прочь чувства, лишавшие меня мужества, и оставила только те, что помогали: ненависть, страх, ярость... и холодное спокойствие, которого я в себе даже не предполагала найти.

– Значит, война, – прошептала я.

– Что? – переспросил Доусон.

– Мы дадим Келу то, чего он добивается, – сказала я вслух.

– Вам нельзя к нему идти! – ужаснулась Хейз.

– Конечно, нет, – сказала я чьим-то чужим голосом. Я перестала себя узнавать.

– Но если не вас, то что мы ему дадим? – спросил Мерсер.

– Войну, – просто ответила я и пошла вперед. Мое войско пошло со мной. Либо умрет Кел, либо я. После того, как Дойла у меня на глазах швырнули на землю, будто охапку ненужного тряпья, я была согласна на такой выбор.