Как ни хотелось мне самому попасть на фронт, где кипели бои за нашу отчизну, отказать Станиславу я не мог. Действительно, я был единственный близкий его семье человек, который немедленно мог отправиться в «Сосновое».

— Что за эксперимент? — спросил я.

— Ну, ты ведь, кажется, знаешь, что Барабаш последние годы работал над проблемой лечения рака. Он добился определенных успехов, но исследования его еще не закончены. Прежде чем применить разработанный им метод к людям, необходимо испытать его на животных… Недавно Барабаш писал мне, что, когда Лиде станет совсем плохо, он попросит у меня разрешения сделать эксперимент немедленно. На это предложение я тогда ничего ему не ответил. А сейчас… Что ж, сейчас придется согласиться. Я дам ему телеграмму… Так ты поедешь?

— Можешь не спрашивать, — сказал я. — Давай машину. Шофер мне не нужен. Через полчаса выезжаю. А телеграммы о своем согласии не посылай. Передай со мной письмо Барабашу. Я должен на месте убедиться, действительно ли положение Лиды безнадежно. Ведь эксперимент угрожает ей смертью!

— Смерть наступит и без эксперимента. А он дает хоть маленькую надежду…

Что можно было против этого возразить? Я был о Барабаше неплохого мнения, но довериться ему безоговорочно… Не знаю, хватило ли бы у меня духу для этого.

Станислав телеграфировал Барабашу согласие и предупредил его о моем приезде, добавив на всякий случай, что дает мне право принять окончательное решение.

Малолитражная машина, на которой я ехал, могла пробежать четыреста километров без дополнительной заправки. Это меня вполне устраивало. С началом войны положение с бензином обострилось — владельцам частных машин его почти не выдавали. Санаторий находился к северу от Москвы, но Станислав посоветовал объездной маршрут, дороги на котором были не так забиты.

В те дни по всей стране шло лихорадочное движение. Даже на объездной дороге я встречал военные колонны. Но они в основном шли навстречу, и я почти не задерживался.

«Сосновое» лежало среди густых лесов, километрах в полутораста от столицы. Чем ближе я подъезжал к санаторному городку, тем меньше мне встречалось военных автомобилей. Последние километры я ехал глухой лесной дорогой, ничем не напоминавшей о войне.

За одним из многочисленных поворотов показалась большая поляна. На ней стояло несколько домов. Среди них, ближе к лесу, возвышалось двухэтажное здание с верандой, украшенной резными деревянными колоннами.

Я остановил машину и направился к главному входу.

Навстречу мне вышла санитарка в белом халате и спросила, кого мне нужно.

— Могу ли я видеть доктора Барабаша?

— Он занят и сейчас никого не принимает.

— Скажите ему, что я приехал по очень важному делу.

Санитарка спросила мою фамилию и исчезла в коридоре. Я остался в вестибюле. Тут царила особая тишина, какая бывает только в больницах, где лежат тяжелобольные.

Через минуту сквозь стеклянную дверь я снова увидел санитарку, а за ней Барабаша. Ковер на полу в коридоре заглушал их шаги. Барабаш подошел ко мне и молча пожал мне руку. Он был бледен и печален.

Жестом он пригласил меня к себе.

— Как Лида? — спросил я, когда мы очутились не то в кабинете, не то в лаборатории.

Рядом с письменным столом там стояли столики с разными приборами и многочисленными бутылочками.

— Ее положение безнадежно… с точки зрения современной медицины, — тихо ответил Барабаш.

— То есть?.. — я старался сохранить спокойствие.

— То есть средства, которыми располагает медицина теперь, помочь ей не могут… Жить Лиде осталось два-три дня… два-три дня… — едва слышно повторил Барабаш.