— Обязательно заедем. А гостиница… Это для нас самое подходящее. Вы ведь знаете, что значит чувствовать, что ты не затрудняешь человека… который… который… Ну, вы ведь сами понимаете, друзья мои, что, пока не будет закончено строительство Глубинного пути, мне совестно отнимать у вас хотя бы одну минуту.

— Аркадий Михайлович, я вижу, что вы попали под влияние Ярослава, — рассердился Самборский. — Нельзя же работать двадцать четыре часа в сутки! Нужно ведь и отдыхать.

— Правильно, правильно, — улыбаясь, говорил Ярослав, — но в гостинице им будет лучше.

— В какой гостинице?

— «Витязь Иркут».

— Аркадий Михайлович, там что-то случилось! — воскликнул Тарас. — Смотрите!

Он указывал на грузовой самолет. Несколько человек внимательно, со всех сторон осматривали тяжелую машину.

Мы уже собирались уходить, как вдруг от самолета отделился человек в шлеме, вероятно пилот, и, махая рукой, направился к нам. За ним шел дежурный.

— Что случилось? — крикнул Самборский.

— Нет ли здесь профессора Довгалюка? — приблизившись, спросил пилот.

— Я — профессор Довгалюк, — сделал шаг вперед Аркадий Михайлович. — А что такое?

— Один мой пассажир оставил в кабине пакет на ваше имя.

И пилот подал профессору тоненький конверт.

Профессор разорвал его, вытащил маленький листок бумаги, пробежал глазами и обратился к пилоту:

— А где же этот пассажир?

— Я сам хотел бы знать это.

— То есть?

— Когда мы собирались вылететь из Свердловска, туда прибыл самолет из Москвы. Один из пассажиров начал расспрашивать о вас и очень огорчился, что не застал вас. В это время я вылетал с почтой, и дежурный по аэровокзалу предложил ему догонять вас на моем самолете. Он согласился. К нему присоединился еще один пассажир, и я их взял. Летели мы неплохо, почти догоняя вас. Час назад я видел, как мои пассажиры дремали, но, когда подлетали к Иркутску, я заглянул в кабину, а их нет! Уж и не знаю, как посадил машину, потому что у меня голова пошла кругом. Ничего не понимаю. Думал, что мне приснилось, но в кабине остались саквояж и письмо на сиденье кресла, адресованное вам. Припоминаю, что один из них, толстячок, спрашивая о вас, все вертел в руках это письмо.

— У пассажира, который справлялся обо мне, рыжие усики, серый плащ и черная кепка?

— Да, да! Вы его знаете?

— Кто это? — не сдержался я.

Аркадий Михайлович подал мне бумажонку. Это была судебная повестка.

«Гражданину Довгалюку Аркадию Михайловичу.

Народный суд 14-го участка по решению областного суда в третий раз пересматривает дело по иску к вам на 54 тысячи рублей за незаконное пользование общественной жилплощадью. В случае неявки дело будет рассматриваться без вас.

Вручить повестку поручается гражданину Черепашкину Ивану Семеновичу».

— Я не понимаю, — недоуменно проговорил я.

— Вы все его видели, — сказал профессор. — Это управляющий домом, тот самый управдом, который когда-то заставил нас ночевать в солярии. Он с необычайным упорством грозился всякими штрафами… Да неужто вы не помните Ивана Семеновича Черепашкина?

— Что же произошло с вашими пассажирами? — спросил Самборский у пилота.

— Бес их знает! — пожал плечами пилот.

— Не могли же они выпасть из самолета?

— Парашютный люк оказался открытым, так что…

— А парашюты были?

— Не было.