— Спасибо, Джозеф, — произнесла Сара, коснувшись его руки, а затем, волоча ноги, прошла в комнату.

Пробормотав что-то в ее сторону, Джозеф осторожно закрыл дверь за Сарой. Уронив сумку на пол, женщина упала на матрас и свернулась на нем калачиком. Она смотрела на отшлифованный камень, там, где стена соединялась с полом, разглядывая силуэты застывших окаменелостей (в основном аммонитов и других двустворчатых моллюсков), чьи почти незаметные очертания проявились в известняке, словно некий неземной художник набросал их химическим карандашом.

Сара пыталась собрать воедино свои мысли и эмоции, придать им хотя бы подобие порядка, и благодаря этому словно бы почти разгадала значение этой массы окаменелых останков, смешанных в кучу и навеки застывших в одном и том же положении. Казалось, внезапно она поняла их тайный смысл, могла проследить особый узор в их хаотичном сочетании, секретный ключ, способный все объяснить. Но потом момент ясности миновал, и в обступившей ее тишине Сара погрузилась в мертвый сон.

Глава 19

Над горизонтом появились первые лучи солнца, и рассвет окрасил узкую полосу неба во все оттенки красного и оранжевого. Через несколько минут едва народившийся свет уже коснулся крыш, отталкивая прочь ночную тьму и знаменуя начало нового дня.

Чуть ниже, на Трафальгарской площади, три черных лондонских такси отъезжали от светофора, как вдруг меж ними лихо промчался одинокий велосипедист. Он сделал резкий вираж прямо под носом у первой машины, заставив водителя резко затормозить, отчего раздался характерный, пронзительный скрип. Водитель такси погрозил ему кулаком и что-то прокричал в открытое окно, но велосипедист лишь ответил ему неприличным жестом и помчался в направлении Пэл-Мэл, изо всех сил крутя педали.

За дальним углом площади появилась колонна красных даблдекеров, тормозивших у остановок, но в такую рань пассажиров, садившихся или сходящих с автобусов, было очень мало. Час пик еще не наступил.

— Ранняя пташка червячка ловит, — безрадостно рассмеялась Ребекка, смотревшая на тротуары внизу, время от времени останавливая взгляд на том или ином редком пешеходе.

— Для меня они даже не червяки — они хуже неодушевленных предметов, — объявил старый стигиец, наблюдая за происходящим блестящими глазами — не менее внимательными, чем у Ребекки.

В лучах рассвета его лицо казалось таким бледным и жестким, словно было вырезано из куска белого мрамора. Стоя возле Ребекки на самом краю крыши Адмиралтейской арки, он в черном кожаном пальто до пят напоминал генерала-завоевателя. Обоих их, казалось, ничуть не пугала разверзшаяся под ногами пропасть.

— Есть те, кто будет противостоять нам и тем мерам, к которым мы собираемся прибегнуть, — произнес старик-стигиец, все еще рассматривая площадь. — Ты начала очищать Глубокие Пещеры от вероотступников, но этим все не заканчивается. Противодействующие группировки есть и тут, на поверхности, и в Колонии, и в Трущобах, — мы слишком долго относились к ним чересчур терпимо. Ты начала воплощать в жизнь планы твоего покойного отца, и теперь, когда все идеально подготовлено к решающему шагу, мы не можем никакой мухе позволить испортить благовонную мазь.

— Согласна, — произнесла Ребекка так легко, словно принятое здесь и сейчас решение не касалось уничтожения нескольких тысяч человек.

Старый стигиец прикрыл глаза, но не потому, что ему мешал разгоравшийся верхоземский свет, а из-за неприятной мысли, вдруг пришедшей ему в голову.

— Этот мальчишка Берроузов…

Ребекка открыла рот, уже готовясь заговорить, но придержала язык, поскольку старый стигиец еще не закончил.

— …вы с сестрой отлично все провернули, чтобы выдернуть оттуда мадам Джером и нейтрализовать ее.