Среди извилистых улочек было непросто отыскать нужный мне адрес, однако наконец я остановилась у ворот роскошного поместья, которое Диего Мария Гомес Ариас называл своим жилищем. Я нажала кнопку звонка у входа и произнесла свое имя в маленькую коробочку, на безукоризненном, как я надеялась, испанском прося о короткой встрече с сеньором Гомесом Ариасом. Последовала долгая пауза, во время которой я пришла к мысли, что все это — очень глупая затея. Ну кто откроет ворота незнакомому человеку в полдвенадцатого ночи?

Я была готова сдаться и отправиться назад, в гостиницу, опасаясь, что на меня спустят собак, но вдруг огромные кованые железные ворота медленно распахнулись.

Я въехала во двор по чисто подметенной подъездной аллее, фары «мерседеса» высвечивали кусты гибискуса, которые, должно быть, весьма эффектно смотрели в свете дня.

Дом поразил меня, ибо был довольно необычным для Мериды. Его архитектурный стиль можно было счесть скорее английским или французским, чем традиционным испанским: вход через галерею, травленное свинцом оконное стекло и, вопреки моим ожиданиям, никакой плитки или массивной деревянной резьбы.

Это впечатление усилилось, когда в ответ на мой звонок открылась дверь, и я вошла в потрясающее зеркальное, облицованное черно-белым мрамором фойе. Открывшая дверь горничная также была в черно-белой униформе и довольно высокомерно оглядела мое одеяние. По крайней мере, будучи вся в черном, я тоже соответствовала дизайну. Мне пришлось немного подождать.

Минуты ожидания я использовала как прекрасную возможность осмотреться. Вход украшала огромная хрустальная люстра, с одной стороны фойе находилась винтовая лестница, а справа от меня — дверь, ведущая, как я очень скоро узнала, в гостиную.

Все стены были зеркальными, но подобный декор мне никогда не нравился. Картины висели прямо на зеркалах, свисая на тонкой проволоке, прикрепленной к потолку. Однако полотна впечатляли. Одна из картин, я была в этом почти уверена, являлась настоящим Пикассо, другая — Матисс. Дела у сеньора Гомеса Ариаса явно шли хорошо. Да к тому же он знал толк в искусстве.

Дверь налево вела в столовую, укомплектованную еще одной хрустальной люстрой. Оба осветительных прибора были такими огромными, что мне подумалось, а не позаимствовал ли дон Диего Мария парочку лишних люстр из залы своего отеля.

Спустя несколько минут я услышала, как кто-то спускается по ступенькам. Это был не дон Диего, а элегантная женщина примерно сорока лет, которая одной рукой вцепилась в перила, а другой — в бокал с мартини. Она довольно неуверенно спускалась по ступенькам.

Ей шла бежевая гамма: зачесанные назад светлые, серовато-желтые, длинные распущенные волосы, кремово-бежевый свитер, который, как мне показалось, был из кашемира, и бежевая замшевая юбка.

— Шейла Страттон Гомес, — сказала она, обращаясь ко мне по-испански. — Жена Диего. Его третья жена, если быть точной. А вы…?

— Лара Макклинток.

— Слава Богу, с таким именем вы должны говорить по-английски. Входите, — сказала она, махнув рукой в сторону двери направо. Ее обувь была на очень высоких каблуках, которые так нравятся мужчинам, а у меня вызывают головокружение. Я не могла представить, как она умудрялась ходить на них даже в трезвом состоянии, а, судя по бокалу мартини и ее общей неустойчивости, она была пьяна.

— Вы же не откажетесь выпить, — сказала она, когда мы уселись в большие продавленные бархатные кресла напротив огромного мраморного камина имперских пропорций. Я поняла, что она хочет еще мартини.

Снова появилась горничная, и Шейла Гомес попросила принести белого вина для меня и еще один мартини для себя.

Обращаясь ко мне по-английски, что выдавало в ней американку, с горничной она разговаривала на официальном кастильском испанском.