Когда он открыл дверь во внутренний двор крепости, чтобы выбросить мусор, то обнаружил, что он не единственная ранняя пташка. По двору бесцельно бродил воевода. Увидев Корнеля, Стен остановился.

— Я приветствую вас, — помедлив, начал священник, не уверенный, что момент подходящий, но ему очень хотелось рассказать о том, что он смог выяснить, и, возможно, сейчас удастся безраздельно завладеть вниманием властителя.

— Воевода? Я вчера поговорил с двумя стражниками ворот Теремии, которые там несли службу в ночь пожара. Они уверены, что по крайней мере через ворота в город силки не проникали. Не было вообще никаких чужих, насколько они смогли заметить. Так что, возможно, силк в темнице говорит правду.

Стен задумчиво кивнул.

— Я думаю, что они еще не выполнили задания, для которого прибыли в Теремию. Но вопрос о том, кто же устроил пожар, остается.

— Господин, вы же знаете, что существует не так много возможностей, правда? Если в крепость никто не проникал, то это должен быть кто-то, кто мог легко войти.

Нахмурившись, воевода спросил:

— Что вы хотите этим сказать, священник?

— Я имею в виду влахака, господин.

Стен устало провел рукой по глазам.

— Влахак, — повторил он. — Собственно, мы знали об этом все время, только не хотели произносить вслух, не так ли? Кто еще мог добраться до комнат Винтилы, не вызвав подозрения? Но от этого положение становится еще более сложным.

«Однако», — подумал Корнель.

— Прорицателю невероятно повезло, что его не было в городе в тот вечер. Тот, кто устроил поджог в его комнатах, точно не стал бы колебаться и ударил его так же, как и моего сына.

Неожиданно у священника промелькнула мысль: «А что, если это была не удача и не благодать духов? Что, если он покинул город, так как точно знал, что будет пожар?»

Но потом Корнель сам обозвал себя дураком. Только то, что они с прорицателем уже много лет были противниками, не делало старика еще и убийцей. Винтила был ментором старшего принца, и едва ли было еще хоть что-то, что было связано с Влахкисом так прочно, как вера в духов.

— Вы правы, господин. Винтиле очень повезло, — смиренно ответил Корнель воеводе.

— Тем не менее силки здесь не без причины, священник. Выполните, пожалуйста, еще одну мою просьбу. Вернитесь как-нибудь с Ионнисом еще раз к пленнику. Даже если он и его товарищи не были в крепости, у них же было задание, и я хотел бы узнать, в чем оно состояло. Узнайте все, что только возможно, любая информация может быть важной для нас.

49

Впервые Ана чувствовала себя чужой в своем собственном теле. Всю жизнь она была чужой — в империи, в стране между гор. Без родины. Она находила общий язык только с наемниками. Но она всегда была самой собой, непоколебимой. По крайней мере так она о себе думала, но это оказалось неправдой.

Натиоле смотрел на нее. На его лице было отчетливо заметно сочувствие. Он говорил что-то, но она не слышала его слов.

Все годы ее жизни Флорес была надежным бастионом. При ней Ана никогда не чувствовала себя чужой. Ее далекий отец любил ее, Ана была уверена в этом, и она знала, что будет печалиться и о нем. Но смерть Флорес была большим горем. Она затмевала все, словно мир Аны разбился, оставив ее ни с чем.

Ана не пролила и слезинки. Боль была слишком большой, чтобы пробиться на поверхность. Не было ничего, что могло бы сравниться с ней, — ни волнение, ни слезы, ни крики. Эта боль выедала ее, оставляя пустой оболочкой, куколкой ее самой, которая бесстрастно смотрела на кузена. Словно кто-то другой занял место в ее теле, кто-то чужой, которого все это не волновало.

— Ана?

Слова Натиоле доносились будто издалека.