Ещё одна Вита шлёт всем привет с Ки-Уэста, любезно приглашает взглянуть на мир её глазами.

«О манерах улиц и краткости жизни», – пишет поэтесса из Литинститута Даша: кожаные скинни, берцы, объёмная короткая курточка, тотал блэк, замахивается в камеру ногой на фоне повидавшей виды кирпичной стены.

«Кокетливое настроение», – Анна крутится перед старинным зеркалом в деревянной витиеватой оправе, ярко-красные губы подобраны, на плечах лисий мех и больше ничего.

Сразу замечу, у меня совершенно нет никаких предпочтений при наблюдении кого бы то ни было, помимо сугубо научного интереса, я испытываю один и тот же набор чувств, состоящий в равных долях из раздражённости, привязанности, зависти, теплоты и презрения. Я отчётливо различаю виртуальное человеческое тело; симметрию и диспропорции конструкции, выстроенной на его основе; дыры в сюжете, сквозь которые просвечивают аффекты и эротическое содержание при полном отсутствии внутренних органов[59]. Вынужденные всегда кому-то подражать, они видятся мне поголовно несчастными.

Ещё из побочных эффектов[60] могу отметить: я постепенно мимикрирую под изучаемые аккаунты. Сначала это проявляется в каких-то маленьких букашках на периферии светлого ореола моего рабочего места, не букашки даже, а лишние запятые, сотворённые из того же материала, что и тени. Я стараюсь не обращать на них внимания; здесь пробежит, там промелькнёт, шевельнётся под столом в сумерках, уже не запятые, а как будто мышь из-под стола под кровать нырнула. Показалось? Нет, точно нет, включаю фонарик на телефоне, заглядываю под кровать, там, разумеется, никого. Но стоит мне вернуться за компьютер, они снова тут как тут, и, если не спугивать их светом, мышки вскоре перестают стесняться и начинают вести себя по-хозяйски. Вот одна залезла в горшок с хамедореей, шевелит её листиками, другая балуется с носками и связкой ключей, ещё одна всё время хамски дрыгается в зеркальном отражении, копошится – она раздражает сильнее других – так и просится запульнуть в неё тапкой.

На следующем этапе я начинаю ощущать постоянство страха: на стене в отражении мне мерещится глаз размером с ладонь, шершавый и пересохший, он внимательно следит за моим затылком. Но стоит мне повернуться, как веко глаза в тон обоев с едва слышимым хрустом закрывается. Я ощущаю это сухое трение собственными глазами, и меня пробирает дрожь.

Ещё через пару часов начинает казаться, будто в квартире я не один; я не уверен, что закрыл дверь, а значит, кто-то мог войти и уже после самостоятельно закрыть. Приходится патрулировать помещение, подобно пограничнику, тщательно осматривать каждый угол; я проверяю шкафы, пространство за дверями, за натянутой шторкой в ванной, под кроватью, даже в окно выглядываю и закономерно ничего не обнаруживаю. Но ведь это теоретически возможно, что в помещении находится посторонний, что он зашёл в открытую дверь и закрыл её за собой. Возможно? Возможно. Ещё этот чёртов стул с одеждой, напоминающий силуэт некоего существа. Но у меня же нет привычки кидать одежду на стул, так кто шепчет мне оттуда? Я не могу расслышать, как бы ни напрягался, я слышу только топот сердца в ушах (что-то про лишние запятые?), из-за чего всякий блик из окна теперь действует на нервы[61]. Я даже спрашивал у соседей, как бы невзначай, но никто из них не замечал ничего странного…

И вновь я нахожу себя за наблюдением в глазок. Лампочка в выпуклом подъезде мигает каждый раз, когда я моргаю (я мигаю?), но её «миг» длится на мгновение дольше – никого. Успокоения ради я отрываю в туалете ещё несколько плиток[62] – это помогает успокоиться, не хуже чая с листиками мяты, стул с одеждой на время исчезает вместе с голосом. Жаль, что их[63] осталось не так много.

Что я хотел обнаружить за кафельной плиткой? Какой второй мир? Почему я считал этот второй мир настоящим? Ответами на эти (стоит отметить, вполне уместные) вопросы я не владел, но уместность их наличия не останавливала меня, скорее наоборот, подначивала.