Стыдясь этого, он ел втайне от Кло, и не мог не оправдывать собственных действий — даже после обильного сытного ужина его желудок жалобно ворочался, когда приходило время ложиться спать, приходилось пробираться на кухню и съедать еще что-то из того, что попадется под руку. Однажды он съел шесть дрожжевых лепешек за один раз, хотя прежде с трудом мог осилить и две штуки. Пришлось сказать Кло, что они испортились и он выбросил их в утилизатор. Но, судя по ее взгляду, она не вполне поверила ему.

Он ел с одержимостью умирающего от голода, но любая еда словно проваливалась в черную дыру, оказавшись у него в желудке. «Кажется, она распадается на атомы еще прежде, чем успевает оказаться в пищеводе, — пошутил он однажды, когда Кло с задумчивым видом провожала взглядом вторую порцию ужина, с которой он справился за несколько минут, — Или я нарушаю закон сохранения веществ во Вселенной».

Тем не менее Кло не могла не признать, что это идет ему во благо, все перемены в его состоянии она замечала и, кажется, иногда даже раньше него самого. Однажды, меняя, как обычно, повязку на его голове, она обнаружила, что глубокий неровно заросший рубец у него на виске стал гораздо лучше выглядеть — точно сгладился и побледнел. С того дня Маан перестал носить повязку и сразу почувствовал себя лучше, марлевый кокон на голове досаждал ему с самого первого дня. Взглянув на себя в зеркало после того, как Кло сняла последний виток бинта, он недоверчиво поднял руку и коснулся лица, потом волос. В последний раз, когда он случайно заглядывал в зеркало, увиденное там нравилось ему куда как меньше. Лицо порозовело, оно уже не казалось безжизненной фарфоровой маской, глаза, еще недавно бывшие узкими щелками, смотрели уверенно и прямо, хотя и в их глубине и таилось что-то, напоминающие о перенесенном, какая-то застывшая, замороженная в янтаре, горечь. Собственный взгляд показался Маану неприятным, едким, но в остальном он был даже удивлен столь быстрой переменой. Не доверяя зеркалу, он провел рукой по волосам, там, где наметившаяся много лет назад залысина постепенно отвоевывала себе место, и с трудом нашел ее. Волосы его, отросшие за несколько недель под повязкой, стали гуще, сильнее, и даже привычная седина казалась уже не столь заметной, как прежде.

— По тебе даже не скажешь, что недавно лежал в госпитале, — сказала Кло неуверенно, комкая в руке бесполезные бинты, — Как по мне, ты даже посвежел, точно сбросил лет пять.

— Надеюсь, мне удастся запатентовать эту методику, — сказал он, рассматривая в отражении шрам на правом виске, извилистый и неровный, — Хотя сомневаюсь, что она будет популярна.

— Ты не думаешь, что стоит съездить в госпиталь? — спросила она не очень настойчиво.

Взгляд у нее тоже был неуверенный, смущенный. Это удивило его.

— Господи, неужели ты переживаешь только оттого, что я уже не похож на живого мертвеца, как прежде?

— Я вовсе не переживаю. Но мне кажется… Нет, не обращай внимания, Джат. Кажется, я просто боюсь поверить, что тебе и в самом деле лучше. Это так…

Он понял ее и мягко обнял за плечи.

— Если честно, мне пока и самому трудно привыкнуть. Я-то был уверен, что остаток жизни проведу в качестве неподвижного овоща в каталке. Но, видимо, мое тело не из той породы, что позволяет уложить себя так просто, — он шутя напряг левый бицепс и мышцы руки с готовностью отозвались, приятно загудев, — Черт возьми, я бы дорого дал за то чтобы сейчас увидеть рожи тех самозваных врачей из госпиталя, что прочили мне больничную койку!

Больше всего хлопот ему приносила правая рука, висевшая на груди мертвым грузом.