В ящике со старыми инструментами Маан нашел «ключ», захваченный когда-то по рассеянности со службы. Удобный инструмент, когда надо открыть дверь. Или превратить собственную голову в несколько горстей сырой субстанции, размазанной по стенам и полу. Никакого ожидания, никакой боли. Одно небольшое движение, и даже щелчка спускаемого механизма он скорее всего не услышит. Он держал «ключ» прижатым к голове до тех пор, пока не затекали пальцы. И клал обратно.

Он начал ощущать зуд. Тонкий, неприятный, этот зуд свербел под кожей — так, как будто там поселились маленькие беспокойные насекомые. Маан по нескольку раз в день мылся, тратя такое количество воды, что узнай об этом Кло, пришла бы в ужас, но ощущения эти не проходили. Он расчесывал кожу до появления царапин, втирал мазь, но без ощутимого эффекта. Его мучал страх, что это предвестник очередного проявления Гнили. Вторая стадия, на пороге которой он находился, могла нанести удар в любой день.

Может быть, его кожа сделается прозрачной и хрустящей, как крылья стрекозы, и сквозь нее будут видны искаженные, потерявшие форму, комья внутренних органов. Или его голова начнет удлиняться, превращаясь в подобие крокодильей морды, ощерившись страшными, растущими в несколько рядов, зубами, и он просто сойдет с ума от невыносимой боли в хрустящих от гипер-активного разрастания костях. Гниль любит одаривать своих любимцев необычными дарами. Может, он просто начнет усыхать, заживо мумифицироваться, превращаясь в восковую статую. Кожа начнет прилипать к костям, станет сухой как пергамент и хрупкой. И умрет он от того, что упадет на пол и разлетится на части.

Маан терял сон и аппетит. Чтобы это не тревожило Кло, он старался делать вид, что чувствует себя превосходно, но с каждым днем для этого требовалось все больше сил, запас которых стремительно убывал. За завтраком он пил кофе, говоря, что его голод еще не проснулся, он поест позже. Ночью лежал без движения, глядя в потолок. Кло что-то замечала, он слишком долго прожил с ней чтобы понимать ее без слов, но вслух ничего не говорила. Если она и замечала какие-то странности в его поведении, то, скорее всего, считала их последствиями недавней болезни. А странностей становилось все больше, и постепенно они брали верх над Мааном, втягиваясь в его жизнь и становясь ее частью. Некоторые он замечал и старался им противиться, другие входили исподволь, но так естественно, что он мог долго их не замечать.

Ему стало трудно читать. Он мог взять с полки книгу, открыть ее, но не осилить и абзаца — состоящие из ровных типографских символов строки вдруг обращались в рваный причудливый узор, в котором тонул взгляд. Было ли это следствием рассеянности и истерзанных страхом нервов или чем-то большим? Маану не хотелось задумываться об этом.

Ему стало сложно поворачивать голову. Когда под окнами раздавался звук автомобильного двигателя, он поворачивался всем телом, рефлекторно. Еще ему стало казаться, что в доме очень жарко. Несмотря на то, что термостат показывал вполне обычное значение, Маан стал выводить его на минимум, и только тогда чувствовал себя сносно. Еще ему казалось, что кисти рук теряют чувствительность, часто немеют. Если он сидел некоторое время без движения, они затекали так, что приходилось их разминать.

Второе пятно появилось через восемь дней после первого.

Маан каждый день осматривал свое тело в зеркале, и плоды этой неприятной процедуры давали ему тень надежды — пока никаких изменений он не наблюдал. Может, Гниль, перешагнув нулевую стадию, остановится в первой? Для Гнили нет ничего невозможного. Если так, это не самый паршивый вариант из тех, что у него остались, — так думал Маан, глядя в зеркало, — Конечно, это все равно будет означать добровольное затворничество до конца своих дней, но по крайней мере он сохранит сходство с человеком, и, если совсем повезет, умрет своей смертью, а не на лабораторном столе садистов в белых комбинезонах.