Мунн будет рвать и метать, но здесь, под землей, даже незыблемая власть Контроля не абсолютна. Здесь, в его новом мире.

Они не найдут его тела, он умрет в темном углу, никем никогда не увиденный. Может быть, спустя много лет какой-нибудь рабочий, привлеченный странным запахом, найдет его мумифицированный труп, похожий на огромного разбухшего жука. Но это уже никому не принесет радости. Мунн к тому времени истлеет в гробу, наверняка таком же крошечном, как и его кабинет, окруженный сухими венками и мертвыми цветами. И Геалах умрет, сожранный изнутри раком легких. Те люди, которые стреляли в него, будут мертвы, и те люди, которые хотели в него стрелять, тоже будут мертвы. И только Контроль будет жив, потому что Контроль бессмертен и будет существовать столько, сколько существует Гниль, сколько существует Луна.

Маан со злорадством подумал, что до самой смерти Мунну не будет покоя. Не найдя тела Маана, он никогда не поверит в его смерть. Он из тех людей, которые, полагая себя реалистами, всегда готовятся к худшему. И призрак ускользнувшего из рук Гнильца будет тревожить старика до последнего его вздоха.

Пусть это будет ему местью.

Чтобы холод не так досаждал, Маан свернулся, насколько мог, приняв позу эмбриона. Это не особо помогло — вокруг был холодный камень, безжалостно высасывавший крохи тепла. Маан растворялся в нем, сам обращаясь камнем. Смерть терпеливо стояла рядом, ловя его слабеющее дыхание. Не костлявая фигура в истлевшем плаще, лишь тускло светящаяся сфера, крошечная как теннисный мяч и в то же время огромная как Сверхновая. Когда Маан умрет, она схлопнется вокруг него, обрывая тончайшие нити чувств и обращая темноту, царящую вокруг него, настоящей темнотой вечной ночи, после которой никогда не наступит день.

Маан ощутил, как его легкие, промерзшие насквозь, замедляют свою работу. Так старый изношенный механизм, лишившийся источника питания, медленно, как бы нерешительно, останавливается, впервые за много лет. Скрип шестеренок, чей привычный ход оказался нарушен. Утробный, обрывающийся на самой высокой ноте, предупреждающий сигнал. Вонь сгоревшей изоляции. Скрежет пошедших вразнос деталей, еще остающихся частями одного большого механизма, рассыпающегося на ходу. Большого механизма под названием «Маан», слишком старого чтобы восстановить повреждения, слишком беспомощного чтобы продолжать функционировать.

Легкие работали со скрипом, и каждый их следующий вдох был слабее и медленнее предыдущего. Маан понял, что у него в запасе осталось лишь несколько вдохов. Потом он не сможет дышать. Засыпающий рассудок, качающийся на рваных волнах боли, отметил этот факт мимоходом.

Это было неважно.

Он сделал все, что смог. Это было сложно, это было почти невозможно, но он сделал все, что хотел и теперь время долгожданного отдыха. У него много лет не было отдыха. Он его заслужил.

Маан улыбнулся и сделал последний вдох. Легкие попытались по инерции еще раз вобрать в себя порцию воздуха, но они были не более чем слабой плотью, которая выполняет возложенные на нее функции до тех пор, пока может. Они тоже были упрямы, как упрям он сам, они не хотели сдаваться.