Возможно, это означало наступление старости. Маан не знал, сколько времени длится его третья стадия, но по всему выходило, что не менее четырех-пяти месяцев. Необычайно много. Очень редкие из Гнильцов доживали до такого возраста. Средняя продолжительность жизни «тройки» составляла месяц — после этого она погибала или уничтоженная собственным телом, или находила свою пулю. С возрастом рассудок старых Гнильцов делался все менее устойчивым, постепенно и вовсе отказываясь служить. Избежавший множества опасностей Гнилец в итоге превращался в безмозглого истукана, который мог умереть от голода, лежа в двух шагах от еды. Часто такие выбирались в город, потеряв представление о том, кто они и что их окружает. Такие были легкой добычей Контроля. Иных сбивали машины на улицах или разрывали на части жители.

Маан не исключал вероятности, что когда-нибудь такая участь постигнет и его. Когда-то он хорошо знал статистику. Возможно, его разум слабнет день ото дня, и он даже не замечает этого. Говорят, сходишь с ума всегда незаметно. Сейчас он еще может говорить «Я» и чувствовать это зыбкое «Я», пусть и потерявшее первоначальный смысл. Но когда-нибудь его сознание, его мироощущение, может попросту исчезнуть, растворившись в большом и сильном теле. Наверно, он не ощутит этого. Он, Маан, просто прекратит существовать, и даже осколки того Маана, которым он себя по привычке считал, исчезнут, сгинут, рассыплются. Останется только безмозглый биологический автомат, слепо бредущий бесконечной вереницей подземный тоннелей. Лишенный цели и сознания, он, верно, еще долго будет наводить ужас на крыс, но, скорее всего, окажется беспомощен и рано или поздно погибнет.

Был еще один вариант, который он тоже не мог исключить. Вполне возможно, его тело находится на пороге четвертой стадии, которая может сотворить с ним нечто по-настоящему ужасное. Черт возьми, это будет поводом для гордости — всех «четверок» Луны, о которых было известно Контролю, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Возможно, он, Маан, заснет, а проснется «четверкой», и мир вокруг него неузнаваемо изменится еще раз, погрузив его в новое, неизведанное качество.

Маан предпочитал не думать об этом. Он не любил загадывать наперед. У каждого живого существа есть срок жизни, если его срок вскоре истечет, в этом не будет ничего поразительного. Даже Гниль не бессмертна. И смерти он не боялся — тот, кто уже умер один раз, может себе это позволить.

Пустой Город встретил его как обычно, мертвыми провалами окон и запахом старой слежавшейся пыли. Запахов было много, они открывались постепенно, один за другим, подобно букету хорошего вина, и Маан знал их наизусть. Пустой Город был знаком ему. Здесь пахло неглубокими могилами, дезинфектантом, липкой плесенью, озоном и извечной ржавчиной. Когда-то здесь были бараки, в которых жили рабочие, от них и сейчас остались многочисленные полуразрушенные склепы, сложенные обычно из вырубленного здесь же камня. Пустые, покосившиеся, хранящие внутри себя вечную пустоту, они выглядели странным мемориальным памятником, который вздумалось возвести какому-то безумцу, отмечая очередную, взятую человеком, веху. Наверно, когда-то это и в самом деле было похоже на город — здесь сновали сотни рабочих, работали мощные машины, звенели рельсы. Еще один деловой муравейник, заселенный целеустремленными, вечно спешащими, муравьями. Сейчас он был брошен.

Маан не знал, когда отсюда ушли люди, и не знал причины этого. Возможно, они просто выполнили все, что намеревались и двинулись дальше, вгрызаясь все глубже и глубже. А может, здесь разразилась какая-нибудь эпидемия вроде тех, что часто случались в начальный период Большой Колонизации. Пустой Город умел хранить свои секреты и Маан испытывал к нему чувство безотчетного уважения.

Для него Пустой Город был музеем, полным экспонатов, доступных только ему, в этом музее он был и хозяином и гидом и единственным посетителем.