Гниль не обманула его.

Через некоторое время он ощутил перемену в окружающем его мире. Он остался прежним, но что-то произошло в нем, что-то, имеющее к нему отношение. Он не мог обнаружить этого изменения, но отчего-то почувствовал тревогу.

Янтарная бездна несла его в своих теплых водах, но ее прикосновение показалось ему иным. А может, изменился лишь он сам, а мир лишь подстроился под него. Ощущение тревоги не слабело, напротив, делалось все гуще, сильнее. Хрустальный шар его сознания, прежде лишенный мыслей, подернулся мутью. Он уже не ощущал былой безмятежности, напротив, его томило предчувствие чего-то, что обязательно должно с ним случиться. Чего-то очень важного для него, но плохого или хорошего — он не мог разобрать. В новом мире должна была случиться важная перемена. В нем самом должна была случиться перемена, которой нельзя избежать, потому что она неизбежна и предопределена самим его существованием. Маан с тревогой ждал ее, вслушиваясь в ток янтарных волн.

Это началось почти незаметно, но родило в его мире новые ощущение, которых не было прежде. Ощущение давления. Он почувствовал, что какая-то сила давит на него со всех сторон, сильно, но мягко, не пытаясь расплющить, скорее подталкивая к чему-то. Это было непонятно — в этом мире у него никогда не было тело, лишь плывущий по воле волн рассудок.

Потом мир сотрясла судорога. Это напугало Маана — прежде такого не случалось. Янтарная бездна казалась потускневшей, и ее прикосновение больше не было нежным. Он ощущал, что сейчас должно произойти что-то очень важное, то, что еще раз измени его безвозвратно, и боялся этого. К этому нельзя было подготовиться, и единственное, что он мог — сосредоточиться и терпеливо ждать.

Гниль не оставит его, где бы он ни оказался. Он знал ее голос — этот голос говорил с ним на протяжении многих веков. Но сейчас он молчал, оставив его одного в центре рушащегося мира. То, что мир рушится, он уже ощущал — все вокруг него вдруг стало дрожать, перерождаться во что-то новое, непонятное. Янтарные воды кипели, пронизанные темно-серыми и белыми мягкими огнями. В их толще он вдруг стал задыхаться.

Он почти забыл это ощущение — ощущение удушья. Но оно нашло его в этом мире и сжало, беззлобно, но уверенно. Он заворочался, пытаясь избавиться от этого, и в какое-то мгновенье вдруг понял, что он — это не только рассудок, он — это целое тело, настолько огромное, что захватывало дух. Его тело занимало огромную часть всего мира, оно было размером с целую Галактику и внутри него происходила своя, невидимая, ему жизнь. Это чувство было захватывающим, но он ощущал, что не успеет принять его полностью. Мир менялся слишком быстро, быстрее, чем он мог ощутить это.

Маан. Это слово родилось в нем, безликое и непонятное, но он знал, что это слово важное и имеет к нему отношение.

А потом мир затрещал и стал раскалываться на части. Это было так страшно, что его обожгло изнутри белой волной ужаса, смывающей все мысли. Янтарной бездны больше не было, а были лишь плывущие мимо него серые осколки, за которые он не мог уцепиться.

«Не надо! — крикнул он, сам не зная, кому, — Оставьте меня здесь!».

Но это было бесполезно, и он сам это знал. Просто то, что должно было случиться, наконец случилось. И он был частью этого.

Непонятная сила, до того баюкавшая его и нежно сжимавшая, вдруг подхватила его и швырнула куда-то сквозь время и пространство, ломая их с оглушительным звоном.

Он ощутил перед собой преграду и по тому, как она треснула от его прикосновения, понял, что должен сломать ее. Он ударил в нее, подчиняясь этому инстинкту, и она отозвалась мягким треском.