Измученный Дэн молча сидел в машине, крепко сжимая руку жены. Как только Поль довез их до дому, он с облегчением вздохнул:

– Все хорошо, что хорошо кончается.

– Все кончилось бы намного лучше, если бы ему не пришлось еще подниматься пешком четыре марша, и это с его-то сердцем! – ответила Мариан. – Это нарочитая бедность и отказ от всего становятся абсурдными.

– Ну, в чем уж их нельзя обвинить, так это в нарочитой позе!

– Эти ужасные дни показали, что все зашло слишком далеко.

Какое-то необычное для него упрямство заставило Поля возразить, притвориться, что он не понял:

– Кто зашел слишком далеко? Полиция? Конечно.

– Я имела в виду не полицию, а Дэна. – Мими рассердилась. – Он открывает рот и напрашивается на неприятности. Напрашивается! Он прекрасно знал, что это рискованно, и хотя власти, может быть, совершенно неправы, любой разумный человек помалкивал бы.

– Именно это говорит Элфи.

– Ну, значит, Элфи прав. Все это волнение! Это так, так по-русски.

– Это абсурд. И к тому же Дэн не русский.

– Он ведет себя так. Ты знаешь, он мне нравится, но правда есть правда.

Желание возражать исчезло у Поля так же внезапно, как появилось. Теперь, когда кризис миновал, он неожиданно почувствовал все напряжение последних дней, с того момента, когда полиция задержала Дэна на сцене, до минуты, когда он вошел в дом Ли этим утром.

Начался дождь, маслянистая пленка покрыла дорогу, «дворники» со скрипом очищали ветровое стекло» Поль наклонился вперед, сосредоточиваясь на дороге, пока Мими продолжала выражать свое недовольство:

– Я всегда думала, как это странно, что среди евреев есть такие крайности. Люди в нашем храме или в нашем клубе – и люди, подобные Хенни и Дэну.

Ему снова пришлось возразить ей:

– Не понимая этого, ты попадаешь в ловушку антисемитизма. Почему мы не должны отличаться друг от друга? Никто не находит странным, что оксфордский дон и безграмотная деревенщина из Аппалачей – оба англосаксы.

– Хорошо, тогда это не странно. Просто скажем, что некоторые из нас смущают остальных. Давай оставим Дэна – он слишком близок. Возьмем другого, которого арестовали вместе с ним. Возможно, он приехал в эту страну лет десять назад, выжил за счет благотворительности таких семей, как наша, и теперь, вместо того чтобы зарабатывать себе на жизнь, он выступает с речами, привлекая к себе внимание. Наверняка он из швейного производства, – закончила она с презрением. – Там всегда было полно смутьянов.

– Зачем же так презирать швейное производство? Ты ведь достаточно хорошо относишься к Ли?

– Конечно. Она мне нравится, но должна сказать, что она нравилась мне больше, когда не была такой преуспевающей и важной. Но тем не менее, ты отлично понимаешь, что она была бы совершенно не к месту в нашем клубе.

– Правда?

Члены «Сенчури кантри клаб» должны были иметь немецкие корни. Никто об этом не говорил открыто, этого не было в уставе – но это подразумевалось всеми. Хотя Поль и был их членом, но редко посещал клуб и не собирался менять его порядки. Если им так нравится – это их дело. Можно бороться с большими несправедливостями в этом мире, чем Поль и занимался. Общественную жизнь он оставил Мими. Он не компанейский человек. У него нет времени.

Высадив Мими у дома, он поехал ставить машину в гараж. Возвращаясь, Поль почувствовал, что хмурится, и расслабил мышцы лица. Конечно, как и он, Мими воспитывалась в определенной среде. Среда формирует человека, и он никогда не сможет до конца преодолеть ее влияние.