Находясь во дворе, Хью больше не сожалел об оставшейся вдали любви – у него не было времени для этого. После спокойных дней, проведенных с Одрис, суматоха, царившая во время сбора вещей, призывала его к выполнению своих обязанностей. Он стоял, оглушенный шумом и беготней, наблюдая за слугами, которые сновали туда сюда, перетаскивая из груды мешков узлы и кое что из мебели. Огромная кровать архиепископа была уже разобрана и находилась в главной телеге вместе с высоким, отделанным изысканной резьбой креслом. Вокруг мебели были матрацы, подушки, перины, а сверху – сундуки с посудой и другими ценностями. Хью видел, как слуга взобравшись на задок телеги, выбрасывал трехногий табурет и кричал на мальчишку, который пытался всучить ему другой, чтобы тот принес вместо него узлы поменьше. Мальчишка что то прокричал в ответ – Хью не мог понять что именно. Он не все понимал на английском, но, должно быть, это были дерзости, а слуга схватил второй табурет за ножку и, угрожая, размахивал им. Тогда мальчишка побежал и схватил несколько неаккуратно свернутых одеял и, смеясь, поспешно вернулся. Хотя слуга и размахивал грозно стулом, но старался не задеть мальчишку.

Как ему и положено, Хью подошел к подводе и тронул крупные вещи, которые мог достать, проверяя, достаточно ли они укреплены. Ничего не шаталось, и он, запинаясь, сказал по английски несколько слов благодарности за хорошо выполненную работу. Если подвода не опрокинется, то Хью был уверен, что ничего не развяжется, не разболтается и не упадет в дороге. Слышны были крики, брань, вещи перекидывались из одной кучи в другую, и, казалось, что погрузка делалась наугад, но слуги архиепископа были опытны и хорошо знали свое дело. Некоторые из них служили Тарстену много лет, грузили и разгружали его вещи уже тысячи раз.

Когда архиепископ вышел, ему помогли взобраться на коня, Хью вывел обоз за ворота аббатства, и они направились к Ньюкаслу. Через реку Тайн дорога шла по мостику, и Хью считал, что время, потраченное на этот окружный путь, будет возмещено тем, что по мосту будет легче перебраться на другой берег реки, а также преимуществам Римской дороги.

Правда, если бы из Хексема они поехали прямо север, то выиграли бы около трех миль, – а это полдня пути, – но в таком случае архиепископу и повозкам багажом пришлось бы преодолевать тот опасный брод под Джернейвом. Там нельзя исключить и несчастный случай так как брод был очень труден для груженых телег, да и Тарстен мог намокнуть. Хью знал и то, что не сможет просто проехать мимо Джернейва. И Одрис будет огорчена, если увидит, как он проезжает мимо.

Хью мысленно начал объяснять, как будто писал ей письмо, почему ему пришлось выбрать римскую дорогу, и странное предложение Одрис «разговаривать друг с другом после расставания» оказалось не таким уж и странным, и он не чувствовал себя вдали от нее. Именно тогда он пожалел, что нет возможности описать все это. Раньше не было надобности возить с собой пергамент и чернила. Если он изредка хотел послать письмо сэру Вальтеру, нужно было только попросить все необходимое у Тарстена, но если просить пергамент по несколько раз в неделю, то он будет вынужден все объяснить архиепископу. Этого ему не хотелось бы делать.

Он сказал Тарстену, молча ехавшему рядом, что забыл спросить кое о чем в Хексеме и нужно туда возвратиться, и ускакал прежде чем его приемный отец смог задать ему вопрос. Кортеж не успел проехать и мили, как Хью уже вернулся с плотным свертком пергаментов, дюжиной перьев, завернутых в одеяло, и закупоренным рогом чернил. Все это было спрятано в седельном вьюке. Он также осведомился у монахов о положении на северной дороге и нет ли там бандитов.