— Пойду скажу Мэгги, — произнес Ренни и быстро вышел.

— Вы говорили о Наполеоне? — спросила Элинор. Она смотрела на человека, чью фамилию не расслышала. Он был брюнет, с круглой головой и темными глазами. Нравился он ей или нет? Она не могла понять.

Я прервала их разговор, подумала она, а сказать мне нечего. Она окоченела от холода, поэтому протянула руки к огню. Он был настоящий, дрова полыхали, пламя бежало по блестящим потекам смолы. А дома Элинор приходилось довольствоваться лишь чахлым газовым огоньком.

— Наполеон… — сказала она, грея руки. Она произнесла это слово, не вкладывая в него никакого смысла.

— Мы рассматривали психологию великих личностей, — откликнулся мужчина, — в свете современной науки, — добавил он с легким смешком.

Элинор хотелось бы, чтобы тема была более доступна ее пониманию.

— Это очень интересно, — робко сказала она.

— Да — если бы мы что-нибудь об этом знали.

— Если бы мы что-нибудь об этом знали… — повторила Элинор. Последовала пауза. Она чувствовала онемение не только в руках, но и в голове. — Психология великих личностей… — проговорила она, боясь, что мужчина посчитает ее дурой. — Вы ведь это обсуждали?

— Мы говорили, что… — Он сделал паузу. Вероятно, ему было трудно вкратце передать суть спора, ведь они беседовали довольно долго, судя по разбросанным вокруг газетам и сигаретным окуркам на столе. — Я говорил… — продолжил он. — Я говорил, что мы, обычные люди, не знаем себя; а если мы не знаем себя, как мы можем создавать религии, законы, которые годятся… — он жестикулировал, как человек, не слишком хорошо владеющий языком, — годятся…

— В дело, — подсказала она ему слово, которое было наверняка короче, чем то, что он знал из словаря.

— В дело, в дело, — повторил он, благодарный за помощь.

— В дело… — еще раз сказала Элинор. Она понятия не имела, о чем шла речь. Затем, когда она наклонилась, чтобы еще приблизить к огню руки, слова вдруг сложились в ее голове в осмысленное предложение. Она рассудила, что он хочет сказать: «Мы не можем создать годные в дело религии и законы, потому что сами не знаем себя». — Удивительно, что вы это говорите! — сказала она, улыбаясь ему. — Я часто думаю то же самое.

— Что же тут удивительного? Мы все думаем одно и то же, только не высказываем это.

— Когда я ехала сюда в омнибусе, — начала Элинор, — то думала об этой войне — сама я так не считаю, в отличие от многих… — Она остановилась. Мужчина выглядел озадаченно. Возможно, она неправильно его поняла, и сама выразилась неясно. — Я хочу сказать, — продолжила она, — что думала, когда ехала в омнибусе…

Но тут вошел Ренни.

У него в руках был поднос с бутылками и бокалами.

— Как хорошо, — сказал Николай, — быть сыном виноторговца.

Фраза была словно взята из учебника французской грамматики.

Сын виноторговца, повторила про себя Элинор, глядя на румяные щеки, темные глаза и большой нос Ренни. А этот, другой, наверное, русский, подумала она. Русский, еврей, поляк? Она понятия не имела, кто он и что он.

Она выпила; вино как будто ласкою погладило ее по спине. Вошла Мэгги.

— Добрый вечер, — поздоровалась она, не обращая внимания на поклон иностранца, точно знала его слишком близко, чтобы приветствовать отдельно. — Газеты! — недовольно сказала она, увидев, что они разбросаны по полу. — Газеты, газеты… — Они лежали повсюду. — Мы ужинаем внизу, — сообщила Мэгги, повернувшись к Элинор. — Потому что у нас нет слуг. — И она повела гостей вниз по узкой и крутой лестнице.