Она бросала на стол хлебные катышки. Каждый, падая, точно усиливал ее обиду. В ее облике все больше проступали возраст, усталость. Она смеялась, но ей было обидно.

— Кто такой Норт? — спросил Николай. Он сказал «Норд», как будто это было направление на компасе.

— Мой племянник. Сын моего брата Морриса, — объяснила Элинор.

— И вот, сидит он, — продолжила Сара, — в своем мундире цвета грязи, с хлыстом между колен, уши торчат по бокам от его розового, глупого лица, и, что бы я ни сказала: «Хорошо, — говорит. — Хорошо. Хорошо», — пока я не взяла кочергу и щипцы, — она взяла вилку и нож, — и не сыграла «Боже, храни короля, в счастье и славе пусть нами правит…» — Она выставила вилку и нож, точно оружие.

Жаль, что он уехал, подумала Элинор. Перед ее глазами встала картина: милый живой мальчик курит сигару на террасе. Как жаль… Затем картина сменилась другой. Она сидит на той же террасе, но солнце уже заходит; появляется прислуга и говорит: «Солдаты стоят в оцеплении с примкнутыми штыками!» Так она узнала о войне — три года назад. Она поставила кофейную чашку на столик и подумала: «Я ничего не могу поделать!» Ее вдруг охватило нелепое, но неистовое желание защитить эти холмы за лугом, на которые она смотрела до этого. Теперь она смотрела на иностранца напротив нее.

— Как ты нечестна. — Николай обращался к Саре. — Ты полна предубеждений, мыслишь узко, рассуждаешь несправедливо. — Он постукивал пальцем по ее руке.

Он говорил то самое, что чувствовала Элинор.

— Да. Разве это не естественно… — начала она. — Разве можно ничего не делать и позволить немцам вторгнуться в Англию? — Она повернулась к Ренни. И тут же пожалела, что заговорила: слова были не те, она не то имела в виду. На его лице было выражение страдания — или гнева?

— А что я? — сказал Ренни. — Я помогаю делать снаряды.

За ним стояла Мэгги. Она принесла мясо.

— Режь, — сказала она.

Он неподвижно смотрел на мясо, которое она поставила перед ним. Затем взял нож и принялся резать с меланхолическим видом.

— Теперь няне, — напомнила ему Мэгги.

Он отрезал еще одну порцию.

— Да, — с чувством неловкости проговорила Элинор, когда Мэгги унесла тарелку. Она не знала, что сказать, и говорила, не думая. — Давайте же поскорее закончим ее и потом… — она посмотрела на Ренни. Он молчал, отвернувшись, и слушал, что говорят другие, избавляя себя этим от необходимости говорить самому.

— Белиберда, белиберда, не надо нести такую жуткую белиберду, то, что вы говорите, — белиберда, — твердил Николай. У него были большие чистые руки, с очень коротко остриженными ногтями, заметила Элинор. Возможно, врач, подумала она.

— Что такое «бели-берда»? — спросила она у Ренни, потому что не знала это слово.

— Это по-американски, — сказал Ренни. — Он американец. — Он кивнул на Николая.

— Нет, — возразил Николай, обернувшись. — Я поляк.

— Его мать была княжна, — сказала Мэгги, словно пытаясь поддразнить его. Вот откуда печатка на цепочке, подумала Элинор. Он носил на часовой цепочке большую старинную печатку.

— Верно, — весьма серьезно сказал Николай.