— Отчасти это из-за света, — сказала Мэгги. — Элинор, — она посмотрела на Элинор, — похожа на настоятельницу монастыря.

Темно-синий халат скрыл легкомысленные украшеньица ее наряда — всякие бархатные и кружевные полоски — и тем улучшил ее внешность. Немолодое лицо Элинор было изборождено морщинками, как старая перчатка, которую движения кисти покрывают множеством тонких складочек.

— Я растрепана? — спросила она, прикасаясь к своим волосам.

— Нет. Не трогай, — сказала Мэгги.

— О чем же мы говорили перед налетом? — спросила Элинор. Опять ей показалось, что они беседовали о чем-то очень интересном, когда им помешали. Но разговор оборвался безвозвратно: никто не мог вспомнить его тему.

— Что ж, все позади, — сказала Сара. — Давайте выпьем за… За Новый Мир! — воскликнула она и торжественно подняла бокал. Всем вдруг захотелось говорить и смеяться.

— За Новый Мир! — закричали они, поднимая бокалы и чокаясь.

Пять бокалов с желтой жидкостью сошлись вместе.

— За Новый Мир! — кричали они и пили. Желтая жидкость плескалась в бокалах.

— А теперь, Николай, — сказала Сара, со стуком поставив свой бокал на ящик, — речь! Речь!

— Дамы и господа! — начал он, выбросив руку, как оратор. — Дамы и господа…

— Нам ни к чему речи, — перебил его Ренни.

Элинор была огорчена. Ей хотелось послушать речь. Впрочем, Николай воспринял вмешательство Ренни добродушно; он сидел, кивая и улыбаясь.

— Идемте наверх, — сказал Ренни, отодвигая ящик.

— Прочь из этого погреба, — подхватила Сара, потягиваясь, — из пещеры сей грязной и мерзкой…

— Слушайте! — остановила их Мэгги. Она подняла руку. — Мне показалось, я опять услышала выстрелы…

Все прислушались. Выстрелы еще грохали, но где-то совсем далеко. Это было похоже на звук прибоя у далекого берега.

— Они всего лишь убивают других людей, — свирепо сказал Ренни и пнул ногой деревянный ящик.

Но позвольте же нам думать не только об этом, мысленно возмутилась Элинор. Ренни опять натянул на лицо свою маску.

— Что за чепуху, что за чепуху говорит Ренни, — сказал Николай, доверительно повернувшись к ней. — Это всего лишь дети, играющие с шутихами во дворе, — бормотал он, помогая ей снять халат. Они отправились наверх.

Элинор вошла в гостиную. Комната казалась больше, чем запомнилась ей, она была очень просторной и удобной. По полу были разбросаны газеты, огонь горел жарко и весело. Элинор чувствовала сильную усталость. Она опустилась в кресло. Сара и Николай задержались внизу. Остальные помогали няне перенести детей в кроватки, предположила Элинор. Она откинулась на спинку кресла. Ко всему как будто опять вернулись покой и естественность. Ее охватило ощущение величайшего спокойствия. Ей будто был выделен еще один отрезок времени, но, лишенная чего-либо личного близким присутствием смерти, она чувствовала себя — ей было трудно подобрать слово — «неуязвимой»? Так ли это называется? Неуязвима, произнесла она, глядя на картину, но не видя ее. Неуязвима, повторила она. На картине были изображены холм и деревня, вероятно, в Южной Франции, а может быть, и в Италии. Там были оливковые деревья и белые крыши, сгрудившиеся на склоне холма. Неуязвима, повторила Элинор, глядя на картину.

Сверху слышалась легкая возня: наверное, Мэгги и Ренни укладывали детей. Прозвучал слабый писк, точно сонная птаха чирикнула в гнездышке. После канонады все это создавало впечатление особого уюта и покоя. Но вот Мэгги и Ренни вошли в гостиную.

— Они испугались? — спросила Элинор, садясь прямо. — Дети?

— Нет, — ответила Мэгги.