Элинор не знала точно, относилось это к газете или к тому, о чем они говорили. Однако доверительная беседа была уже невозможна.

— Зачем вы тогда их покупаете? — спросила она, указав на газеты.

— Чтобы разжигать камин, — сказал Ренни.

Мэгги засмеялась и бросила носок в корзину.

— Ну вот! — сказала она. — Готово.

И опять все стали сидеть, молча глядя на огонь. Элинор хотелось бы продолжить беседу с этим человеком, которого она называла «Николай». Когда, хотела она спросить его, когда придет этот Новый Мир? Когда мы станем свободными? Когда будем жить интересно, полноценно, а не как калеки в пещере? Он словно что-то освободил в ней; она чувствовала в себе не только начало нового времени, но и новые силы, нечто незнакомое ей самой. Она смотрела, как поднимается и опускается его сигарета. Затем Мэгги опять взяла кочергу и ударила полено, и ворох красноглазых искр метнулся в дымоход. Мы будем свободны, будем свободны, думала Элинор.

— А о чем ты думала все это время? — спросил Николай, кладя руку на колено Сары. — Или ты спала?

— Я слышала, о чем вы говорили, — ответила она.

— И о чем же мы говорили?

— О душе, летящей вверх, как искры в дымоход, — сказала Сара. Искры летели в дымоход.

— Досадный промах, — сказал Николай.

— Просто люди всегда говорят одно и то же. — Сара засмеялась и села прямо. — Вот Мэгги — она не говорит ничего. А Ренни говорит: «Полный бред!» Элинор говорит: «Именно об этом я думала»… А Николай, Николай… — она похлопала его по колену, — которому место в тюрьме, он говорит: «Ах, дорогие друзья, давайте усовершенствуем наши души!»

— Место в тюрьме? — переспросила Элинор, взглянув на Николая.

— Потому что он испытывает склонность… — Сара сделала паузу, — не к тому полу, видишь ли, — легко сказала она, взмахнув рукой — точно как ее мать.

По коже Элинор пробежала дрожь отвращения, как будто по ней провели лезвием ножа. Однако затем она отметила, что живая плоть не затронута. Дрожь прошла. А под ней было — что? Она посмотрела на Николая. Он наблюдал за ней.

— Это, — проговорил он после некоторого колебания, — вызывает у вас неприязнь ко мне, Элинор?

— Нисколько! Нисколько! — искренне воскликнула она. Весь вечер она испытывала к нему то одни чувства, то другие, но теперь все они сложились в одно отношение — симпатию. — Нисколько, — повторила она. Он слегка кивнул ей. Она в ответ ему — тоже. Однако часы на каминной полке начали бить. Ренни зевал. Было поздно. Элинор встала, подошла к окну, раздвинула занавески и выглянула. Окна во всех домах были по-прежнему зашторены. Холодная зимняя ночь была почти непроглядна. Элинор словно смотрела во впадину темно-синего камня. Здесь и там синий мрак пронзали звезды. Она ощущала беспредельность и покой — как будто что-то рассеялось…

— Поймать вам экипаж? — перебил ее мысли Ренни.

— Нет, я пройдусь, — сказала она, оборачиваясь. — Я люблю ходить по Лондону.

— Мы с вами, — сказал Николай. — Идем, Сара.

Сара все так же полулежала в кресле, качая ногой вверх-вниз.

— Но я не хочу уходить, — возразила она, махнув на него рукой. — Я хочу остаться, хочу говорить, хочу петь — хвалебный гимн, благодарственную песнь…

— Вот твоя шляпка, вот сумочка, — сказал Николай, вручая ей вещи. — Идемте. — Он взял ее за плечо и вывел из комнаты. — Пошли.

Элинор подошла к Мэгги попрощаться.

— Я тоже хотела бы остаться, — сказала она. — Мне о стольком хочется поговорить…

— Но я хочу спать, я хочу лечь! — возмутился Ренни.