Это была ее сестра. Она стояла в дверях, не решаясь войти.

— Спишь? — тихо спросила она.

— Нет, — сказала Сара, потирая глаза. — Не сплю, — добавила она, открыв их.

Мэгги прошла через комнату и села на край кровати. Ветер надувал штору, простыни почти сползли на пол. На мгновение Мэгги изумил вид комнаты. По сравнению с бальным залом она казалась такой неприбранной. На умывальнике стоял стакан с зубной щеткой, полотенце было намотано на вешалку, на полу валялась книга. Мэгги нагнулась и подобрала книгу. В этот момент с улицы ворвалась музыка. Мэгги отодвинула штору. Женщины в светлых платьях, мужчины в черно-белом толпились на верхней площадке лестницы у входа в танцевальный зал. Через сад доносились обрывки разговора и смех.

— Там танцы? — спросила Мэгги.

— Да, через несколько домов.

Мэгги выглянула из окна. Издалека музыка звучала романтично, таинственно, и цвета смешивались между собой, поэтому не было видно ни одного чисто-розового, белого или синего пятна.

Мэгги потянулась и сняла с платья цветок. Он завял, на белых лепестках виднелись темные пятна. Она опять выглянула из окна. Свет фонарей падал очень причудливо: один лист сиял зеленью, другой был ярко-белым. Ветки перекрещивались на разных уровнях. Вдруг Салли засмеялась и спросила:

— Тебе никто не дарил осколок стекла, говоря: «Мисс Парджитер, это мое разбитое сердце»?

— Нет, — сказала Мэгги. — С какой стати?

Цветок упал у нее с колен на пол.

— Я тут все думала… — сказала Сара. — Эти люди в саду…

Она махнула рукой в сторону окна. Какое-то время они молчали, слушая танцевальную музыку.

— А с кем рядом ты сидела? — наконец спросила Сара.

— С мужчиной в золотых галунах, — ответила Мэгги.

— В золотых галунах? — повторила Сара.

Мэгги промолчала. Она постепенно привыкала к комнате, ощущение контраста между захламленной спальней и шиком бального зала покидало ее. Она завидовала сестре, лежавшей в постели, с открытым окном, в которое дул ветерок.

— Он разоделся к приему, — сказала Мэгги и опять замолчала. Что-то привлекло ее взгляд. Ветка под ветром качалась вверх-вниз. Мэгги отодвинула штору. Теперь ей было видно все небо, дома и ветви деревьев в саду.

— Это от луны, — сказала она. Листья были белыми из-за луны. Обе девушки посмотрели на луну, сиявшую, как серебряная монета, тщательно отполированная, очень твердая и четкая.

— Но о чем же тогда говорят на званых вечерах, — спросила Сара, — если не о разбитых сердцах?

Мэгги смахнула с руки белую нитку от перчатки.

— Одни говорят одно, — сказала она, вставая, — а другие — другое.

Она сняла с покрывала коричневую книжку и расправила простыни. Сара взяла книжку у нее из рук.

— Он считает, — сообщила она, похлопав по невзрачному коричневому томику, — что мир — это лишь мысль, Мэгги.

— Вот как? — откликнулась Мэгги, кладя книгу на умывальник. Она знала, что это уловка, призванная задержать ее для разговора.

— Ты согласна? — спросила Сара.

— Возможно, — сказала Мэгги, не задумываясь. Она протянула руку, чтобы задернуть штору. — Он считает, что мир — это лишь мысль? — переспросила она, держась за штору, но не задергивая ее.

Она думала о чем-то подобном, когда экипаж пересекал Серпантин — когда мать перебила ее мысли. Она думала: «Что я такое? Мы одно целое или мы разделены?» — что-то в этом роде.

— А как же деревья и цвета? — спросила она, оборачиваясь.

— Деревья и цвета? — повторила Сара.

— Деревья существовали бы, если бы мы их не видели?

— Что такое «я»?… Я… — Она замолчала, не зная, что хочет сказать.