– Давай сделаем еще. Мне не нужны никакие проблемы. Я не могу себе позволить провести здесь еще одну ночь.

– Тебя никто не заставлял приходить, Сара.

– Я должна была прийти. Эта женщина страдает ночными кошмарами.

– Ты не единственный врач, который может этим заниматься.

– Я – единственный... – Она остановилась. Сара хотела сказать, что она – единственный человек, который может лечить ее. Но почему? Что в ней такого особенного? Почему, общаясь с этой женщиной, она вела себя как сконфуженный подросток? Она набрала код проверки на пульте оператора. Компьютер мгновенно вывел на экран дисплея результаты работы подпрограмм – электроэнцефалограмма, электрокардиограмма, гальваника поверхности кожи, электрокулограмма, респираторный анализ. Все было в норме. Затем она включила систему внутренней связи и уставилась на экран монитора.

– Все идеально, – заметил Том. – Как и десять минут назад. – В голосе его явно чувствовалась легкая ирония – Тома забавляла эта чрезмерная заботливость. Он положил ей на руку свою большую лапу – обычный для него жест. Сара мрачно посмотрела на нее, ощутила ее вес. С таким же успехом это могла быть и рука статуи. До этого Сара сама хотела, чтобы Том составил ей вечером компанию. Теперь же она пожалела об этом – надо было оставить одного из операторов.

– Мне действительно хочется с этим разделаться, – заметила она.

– Ну что ж, надеюсь – сегодня ей приснится ужас. Ради тебя.

– Том, ты не мог бы сделать мне одолжение?

– Конечно.

– Пожалуйста, не прикасайся ко мне. Он отдернул руку, в глазах сверкнула ярость – и обида.

– Хорошо. А что я такого сделал?

Она сразу же пожалела о своих словах. Зачем, зачем так мерзко с ним обращаться? Но она не могла иначе. Образ Мириам Блейлок пылал в ее голове, затмевая все вокруг. Она пыталась убедить себя, что происшедшее между ними – простая случайность. Она подверглась давлению с ее стороны; она была измотана. И тем не менее, заметь она, что кто-то другой так себя ведет, она сочла бы это недопустимым. Она старалась с такой же суровостью отнестись и к себе, но как объяснить случившееся? Ведь она прекрасно сознавала, что делает. И ненавидела себя за это.

А он все требовал ответа.

– Дорогая, но что я такого сделал? – с оскорбленным видом вопрошал он.

И ее вдруг потянуло к нему – к слабому запаху «Олд Спайс» от небритого лица, к исцарапанным очкам, сквозь которые никто ничего не смог бы увидеть, и больше всего – к его искреннему желанию любить ее, желанию, давшему трещину.

Она прижалась к Тому, и он обнял ее в ответ, явно не понимая, что происходит, но преисполненный желания принять любое ее объяснение, какое бы она ни предложила ему. Да, она презирала его, презирала ту легкость, с какой различные стороны его натуры использовали друг друга в честолюбивых целях, – но все это отошло на второй план. Этот человек старался любить. Он не очень-то умел это делать, да и вряд ли когда-нибудь научится. Он не был достаточно свободен для этого, тщеславная самонадеянность разъедала его доброе сердце. Что ж, пусть будет так. Он, конечно, не сказочный принц, но он – реален. Стоит задеть его, и он обижается. Если ты испытываешь к нему жалость, то этим ты унижаешь его. Но если ты его любишь, что-нибудь из этого, может, и получится. А может, и нет.

– Пол-одиннадцатого, и я устала, – сказала она наконец. Ей хотелось опустить занавес и перейти к следующему действию, тем более что из гостиной для пациентов раздалась мелодия звонка. Страдавшим от бессонницы настало время попытаться отдохнуть. Послышались звуки шагов, пациенты расходились по палатам.