Стьёль рывком поднялся с кресла, не выпуская меня из рук. Через мгновение я оказалась стоящей на полу, спереди в бедра болезненно упирался край стола, а сзади прижимался мужчина, и сквозь плотную ткань его штанов я ощущала, насколько он возбужден. Одна его ладонь стискивала мое бедро, вторая держала за шею, крепко, но достаточно осторожно, не причиняя боли. Я выгнулась, стремясь прижаться крепче; со стоном с губ сорвалась мольба.

Муж даже не стал избавляться от одежды, только расстегнул штаны, продолжая одной рукой удерживать меня за шею, и почему-то от этого вожделение стало еще более жгучим. Он вошел без прелюдии, одним резким движением подарив мне ощущение наполненности — сладкой, горячей, на грани боли. Прогнув спину, я застонала, подаваясь бедрами мужчине навстречу.

Это было неожиданно, странно, но непривычная грубость Стьёля находила во мне искренний отклик. Какая-то часть меня — древняя, инстинктивная, спрятанная за шелухой морали и условностей — задыхалась от восторга, и сейчас я шла у нее на поводу. Было до дрожи, до темноты в глазах приятно подчиняться, быть слабой, покорной и совершенно беззащитной в сильных, властных руках. Отдаваться ему, принадлежать полностью, без остатка, до кончиков пальцев и самой потаенной мысли. Только ему — и никому больше. Моему первому и единственному — ныне и впредь — мужчине.

Наслаждение в этот раз было острым, мучительно ярким, до разноцветных искр под крепко зажмуренными веками. Я задрожала, судорожно выгнувшись, и громкий хриплый стон сорвался жалким всхлипом.

Еще несколько быстрых движений, и Стьёль тоже кончил, на пару секунд стиснул меня в объятьях так, что я почти успела испугаться за свое здоровье, но тут же ослабил хватку. Уткнулся лбом мне в шею, щекоча кожу рваным, загнанным дыханием. Да я и сама шумно дышала ртом, прикрыв глаза. По телу разливалась густая, вязкая слабость, и, если бы мужчина не прижимал меня к столу, ноги непременно подкосились бы.

Через несколько мгновений Стьёль вдруг поспешно отстранился, мягко развернул меня к себе лицом, глядя пристально, тревожно и даже почти испуганно. Внимательно осмотрел шею, плечи, грудь, отвел складки одежды, рассматривая бедро, и по мере этого осмотра он делался все более потерянным и смятенным.

— Ты чего? — не выдержала я.

«Прости, я не знаю, что на меня нашло. Я причинил тебе боль, и…»

Сообразив, что так встревожило мужчину, я не удержалась от облегченного смешка, перехватила его ладони и качнула головой.

— Ты не сделал ничего такого, что бы мне не понравилось, и мне не было больно. То есть было, но совсем чуть-чуть и скорее приятно.

Я коснулась губами костяшек его пальцев, потом выпустила руки мужчины и прильнула к нему, ощущая непонятную зябкость без тепла его тела. Стьёль тут же обнял меня, а потом, быстро приведя в порядок свою и мою одежду, насколько это было возможно, опять потянул меня к креслу, прихватив с собой и дощечку для письма. Вновь устроившись на коленях у мужчины, я потерлась щекой о твердое плечо, ощущая непередаваемое блаженство и негу.

Вот только муж мой, кажется, расслабиться так просто не мог.

«Прости. Никогда не думал, что догадаюсь сорвать злость подобным образом», — торопливо написал он, бросив на меня новый потерянный и виноватый взгляд. Я не удержалась и рассмеялась в ответ, нежно коснулась губами его губ.

— Стьёль, я точно знаю, что ты никогда не обидишь меня всерьез, и сейчас ты лишний раз это подтвердил. Мне кажется, если бы ты не сдерживал силу и действительно вымещал злость, непременно мне что-нибудь сломал бы. А так… подумаешь, пара синяков! Если ты не заметил, то сообщаю: мне понравилось, — улыбнулась я, погладила его по щеке, а потом вовсе прижалась лбом к виску. — Это было очень неожиданно, но я, оказывается, совсем не возражаю, если мой муж иногда будет таким жестким, грубым и станет подобным образом срывать злость, — промурлыкала я, почти касаясь губами уголка его губ.