Глубоко вздохнув и набрав полную грудь воздуха, Катарин наконец решилась:

— Это был один мужчина. Его звали Джордж Грегсон, он был деловым партнером моего отца. Однажды в воскресенье он заявился в наш дом. Он… он и раньше приставал ко мне с определенными предложениями, но я всегда его отталкивала, а в тот день… ну, в общем, он заставил меня…

Ник крепче прижал ее к себе и тихо спросил:

— Ты хочешь сказать, что он тебя изнасиловал?

— Не совсем так, — ответила Катарин, и слезы закапали у нее из глаз: — Он приставал ко мне, лапал меня всю, грудь, мою… ну, он запустил руку мне под юбку, заставил меня трогать руками его… член. Я была в ужасе, вся дрожала от отвращения, пыталась бороться с ним, но он был намного сильнее меня и держал мертвой хваткой. Он пригнул мне голову себе между ног и заставил меня, ну… сунул мне в рот… это. О, Ник, это было так омерзительно, мне казалось, что я вот-вот задохнусь…

И Катарин разрыдалась, содрогаясь всем телом. Ник старался успокоить ее, вытирая ей слезы своими нежными, чувствительными пальцами.

— Сколько тебе было тогда? — спросил он, потрясенный ее рассказом.

— Двенадцать, — прошептала Катарин в промежутках между всхлипываниями.

— О Боже! Кэт, ты была совсем ребенком! Грязная развратная скотина! Попался бы он мне сейчас, я бы вышиб из него его проклятую низкую душонку!

Взволнованный голос Ника выдавал испытываемые им гнев и возмущение. Теперь он наконец многое понял в ее психологии. Он долго баюкал ее, утешая, в своих объятиях, а потом, когда Катарин немного успокоилась и затихла, спросил:

— А как поступил твой отец?

— Никак. Он не поверил мне и назвал меня лгуньей.

Ник был поражен до глубины души.

— Безмозглый ублюдок!

Он зажмурился и еще крепче обнял Катарин. Теперь понятно, почему она испытывает такое отвращение к Патрику О'Рурку! Этого человека стоило бы отхлестать кнутом за его недоверие к дочери. Он виноват в перенесенной ею психической травме не меньше того сукиного сына, что пытался совратить ее. «Боже правый, нет ничего удивительного, что после того случая она стала такой скованной и фригидной. А мы еще смеем утверждать, что живем в цивилизованном мире! Не люди, а звери, дикие звери!» — думал Ник, преисполненный презрения.

Катарин, неверно истолковав его молчание, шепотом спросила:

— Ты мне веришь, Никки, ты веришь?

— Ну, разумеется, верю, дорогая.

Катарин рассказала ему, как потом, в ванной комнате, она изо всех сил скребла мочалкой свое тело, бесконечное число раз снова и снова чистила зубы и полоскала рот, осыпала себя пудрой и вылила на себя, наверное, целый флакон духов, но у нее все равно оставалось ощущение, будто она вывалялась в грязи. И еще она сгорала от стыда. Она сознательно испортила свое новое платье, которое было на ней в тот день, залив его красными чернилами, чтобы его нельзя было носить больше, чтобы оно не напоминало ей об этом, потрясшем все ее существо, происшествии. Поздно ночью, когда все уже спали, она потихоньку пробралась в подвал и сожгла в топке отопительного котла все бывшее на ней тогда белье, вплоть до носков.

«И она пытается очиститься по сей день», — сказал себе Ник, проникаясь все большим состраданием к ней. Переполненный любовью и сочувствием, он теперь до конца постиг душу Катарин Темпест.

Доверившись Нику, Катарин смогла по-новому взглянуть на себя. В последующие дни она наконец сумела осознать, насколько приобретенный в детстве ужасный опыт напугал ее, как разрушительно повлиял он на всю ее взрослую жизнь. По вине своего отца, не поверившего ей тогда, Катарин была вынуждена сохранять все в тайне, была обречена молчать и обвинять себя во всех мыслимых грехах.