— Да, помню и очень хорошо. Такое не забывается. Она была в них великолепна.

— Я тоже так считаю. Когда мы выходили из просмотрового зала, у меня возникло ужасное предчувствие надвигающейся беды, ощущение того, что все достается ей слишком быстро, и она не сумеет справиться с неожиданно свалившейся на нее славой. Мне тогда еще показалось, что ее ждут в будущем многие беды, но несколько лет спустя я смеялся над своими предчувствиями. Я оказался не прав, ошибался на ее счет целиком и полностью. Катарин переживала свои успех и славу с невероятным спокойствием. Вы согласны, дорогая?

— Абсолютно, Никки! Она не переставала поражать меня. Во многих отношениях она совершенно не переменилась, хотя уже давно стала большой звездой. Вот почему все это так обескураживает, я имею в виду те внезапные перемены в ней, происшедшие за последние месяцы.

— Если задуматься, то не такие уж они внезапные, — заметил Ник. — Готов поклясться, что я начал замечать в ней некоторые странности еще несколько лет назад, в шестьдесят четвертом, если быть совсем точным, когда мы с нею и Виктором ездили в Африку на съемки фильма, сценарий которого я написал специально для них двоих. Во время поездки, это было в ноябре, Катарин была ужасно раздражительной, сухой и резкой с Виктором и вела себя, как маленький диктатор, по отношению к нам обоим. Но в то же время она была невероятно, просто маниакально, энергичной. Казалось, что она способна вообще не спать. Когда вторая съемочная группа выехала на пейзажные съемки, у нее с Виктором выдалась целая неделя свободной, и Катарин настояла, чтобы мы отправились на сафари, поволокла нас в африканский буш в компании с каким-то странноватым местным хвастуном-охотником, на мой взгляд, слегка чокнутым. А еще ей непременно надо было таскаться по джунглям, общаться с туземцами и заниматься Бог знает чем еще. Всего не упомнишь. Мы с Виком едва таскали ноги, плавясь от жары, потные и грязные, как свиньи, а Кэт оставалась свежей, как огурчик, и наслаждалась каждой минутой, проведенной там. Это тем более странно, если учесть, и вы это хорошо знаете, как она ненавидит жару, считая, что она расстраивает ей нервы, как она помешана на чистоте. Можете мне поверить, она тратит безумно много времени на туалет в любых, самых примитивных условиях. — Ник пожал плечами. — Не могу понять, что с ней тогда произошло, но она сама на себя была не похожа. Перемена в ней была особенно разительной, если учесть, что год назад в Мексике она была совершенно иной, удивительно спокойной, раскованной даже, я бы сказал, безмятежной. Если хотите знать правду, то ни до того, ни после я никогда не видел ее такой довольной и счастливой, как тогда.

— Да, она мне рассказывала об этих поездках. Ей понравилась Мексика, но Африка покорила ее. Она часто повторяла, что хотела бы поехать туда снова, часами рассказывала о красоте африканского ландшафта, его безбрежности, о ночном африканском небе, о животных, о простой жизни туземцев. Порой она поднималась до поэтических высот, повествуя о розовых фламинго, парящих над каким-то невероятном сапфировом озером. И… — Франческа нахмурилась и, пораженная какой-то новой мыслью, взглянула на Ника. — А не была ли Кэт тем летом на побережье?

— Да, она снималась на «Монархе», когда мы вернулись из Мексики. Я тогда был вместе с ней, мы жили в ее доме в Бель-Эйр как раз перед тем, как она его продала. А что? Что вы хотите этим сказать, Франки?

— Вам может показаться нелепым, но мне внезапно пришло в голову, что Кэт всегда бывает несколько странной, когда она приезжает из Калифорнии. По крайней мере, за последние четыре года, что я провела здесь, мне это бросилось в глаза.

— Как? В каком смысле?

— С некоторого удаления начинаешь лучше различать детали, мелкие штрихи.