|
Наступило время ужинать, и дедушка, успев выяснить, что у Эдгара нет на вечер никаких неотложных дел или приглашений, не позволил тому уйти. Впрочем, Эдгар и не очень рвался покинуть их. Бабушка достала из комода одну из своих лучших льняных скатертей и поставила на стол их парадный китайский сервиз. На ужин были поданы жареные цыплята с запеченными в тесте яблоками, за которыми последовали домашнее мороженое и свежеиспеченный яблочный пай. Ужинали весело, много смеялись. Эдгар оставался у них до полуночи, чувствуя себя легко и свободно, наслаждаясь компанией своих новых знакомых, живо интересуясь всеми подробностями их жизни. Этот вечер запал Дорис в память. Она видела его сейчас, будто одну из тех миниатюрных жанровых сценок, что продавали во времена ее детства, запаянными внутри стеклянных шаров: двое мужчин, сидящих рядом на глайдере, ее мать, склонившая голову с гладко зачесанными назад каштановыми волосами над гобеленом, который она тогда вышивала, и, наконец, сама Дорис, свернувшаяся в плетеном кресле и, подперев подбородок ладонями, восхищенно слушающая Эдгара и деда. Дым от сигар кольцами поднимается вверх. Слышно тихое позвякивание кофейных чашек в их руках. Молодой проникновенный голос Фрэнка Синатры, выводящего «Все или ничего», льется из радиоприемника, смешивается с гулом низких звучных мужских голосов, обсуждающих все на свете, но прежде всего — войну в Европе. И никто из них еще не знает, что пройдет всего несколько коротких месяцев, и Америка, после нападения японцев на Пёрл-Харбор, тоже окажется втянутой в общую свалку.
Ей, хорошенькой воспитательнице детского сада, в сентябре того года должен был исполниться двадцать один год. Она была свежей, наивной и, конечно, немного провинциальной девушкой, а Эдгару было уже пятьдесят семь. Он был бездетным вдовцом, умным динамичным мультимиллионером из Чикаго, уставшим делать деньги, которые ему некому было оставить и которые он был не в состоянии истратить сам, типичный одинокий деловой человек. Эдгар сразу влюбился в нее, покоренный ее типичной внешностью выпускницы американского колледжа, ее быстрым проницательным умом, ее интеллигентностью и многообещающим внутренним потенциалом, который он сумел в ней разглядеть. Тремя месяцами позже, солнечным декабрьским днем, несколько дней спустя после того, как президент Рузвельт и Конгресс объявили войну Японии, Дорис Холлидей стала второй миссис Эдгар Астернан, и ее жизнь с этого мгновения круто переменилась. Стук распахнувшейся и ударившейся при этом о стену деревянной ставни возвратил Дорис к действительности. Она посмотрела в противоположный конец террасы. Яркий свет струился из окон библиотеки, которую Дорис приспособила в качестве жилой комнаты для Кристиана. Он заиграл на скрипке, и в тишине сумерек до нее донеслись звуки, красивые и волнующие. «Моцарт, — узнала Дорис, — он всегда играет Моцарта». Глубокая печаль охватила ее. Как болела ее душа за Кристиана и, конечно, за Диану. Они оба еще слишком молоды, чтобы вынести чудовищный груз всех несчастий, обрушившихся на их юные плечи. Она приглашала сестру Дэвида провести это лето с ними. Арабелла охотно приняла ее приглашение, но Дорис точно так же, как Диана, была абсолютно уверена в том, что она не приедет. Ни одна из них не решилась довести их согласное мнение до Дэвида, который не оставлял мысли о возвращении своей сестры к нормальной жизни. Но Дорис своим женским умом хорошо сознавала, что движет Арабеллой. Время остановилось для княгини фон Виттенген. Она не могла заставить себя на сколь бы то ни было продолжительное время уехать из Западного Берлина, всякую минуту ожидая, что ее муж вернется с того света. Вздохнув, Дорис закурила сигарету, и, подобно синему пламени, в свете, отбрасываемом зажженной спичкой, сверкнуло ее кольцо с сапфиром и бриллиантами. Какое-то время Дорис внимательно разглядывала это обручальное кольцо, подаренное ей Дэвидом. В прошлый уик-энд, когда они с Кимом перегнали ее «роллс-ройс», он привез кольцо сюда, во Францию. |
