— Кто сдался?

— Никто.

Эла перевела взгляд на реку, осознавая вдруг, как страшно звучит то, что она рассказывает. Только что она осрамила свою семью при постороннем. Чужаке. Но какой же он чужак? Квара снова заговорила, Ольядо вернулся в настоящий мир, и Грего на какое‑то время стал обычным ребенком. Нет, этот человек им не чужой.

— Как все закончилось?

— Война прекратилась, когда свинксы убили Либо. Да, мама очень сильно ненавидела этого человека. Когда он умер, она отметила день его гибели тем, что простила своего сына. В тот вечер Миро пришел домой поздно, глубокой ночью. Страшная ночь. Все были так перепуганы, свинксы казались такими ужасными, и все так любили Либо, кроме мамы, конечно. Мама дождалась Миро. Он прошел на кухню, сел за стол, и мама поставила перед ним тарелку, полную тарелку еды. И ничего не сказала. Он съел. И тоже промолчал. Как будто целого года и не было. Я проснулась посреди ночи, потому что услышала, как в ванной плачет Миро. Не думаю, что его слышал кто‑то еще, а я не подошла, потому что он явно не хотел никого видеть. Теперь‑то я считаю, что ошиблась тогда, но мне было страшно. В моей семье происходило слишком много всего.

Голос кивнул.

— Я должна была пойти к нему.

— Да.

И тут произошло нечто и вовсе странное. Голос согласился с ней, что в ту ночь она совершила ошибку. И когда он произнес эти слова, Эла поняла, что они правдивы, что его суждение безупречно. Но почему‑то она чувствовала себя исцеленной, как будто само признание ошибки унесло боль от несделанного. Впервые она начала понимать, какой силой обладала Речь. Это не исповедь, искупление и отпущение грехов, которое предлагали священники. Что‑то совершенно иное. Рассказать, кто ты, и понять, что стала другой. Она ошиблась, и это изменило ее, а теперь она не повторит ошибку, потому что превратилась в другого человека, не такого испуганного, более склонного к сочувствию.

«Если я не та придавленная страхом девчонка, которая услышала, как плачет от боли ее брат, и не осмелилась прийти ему на помощь, то кто я?» Но вода, текущая сквозь решетку ограды, не давала ответа. Может быть, нельзя узнать, кто ты сегодня. Может быть, достаточно уверенности в том, что ты не такая, как вчера.

А Голос лежал рядом на траве и смотрел на темные тучи, наплывающие с запада.

— Я рассказала вам все, что знаю, — прошептала Эла. — Я сказала вам, что в тех файлах: сведения о Десколаде. Это все, что мне известно.

— Нет, не все.

— Это так, клянусь.

— Неужели вы хотите сказать, что послушались ее? Что, когда мать приказала вам свернуть все теоретические исследования, вы просто отключили свой мозг и сделали так, как она сказала?

Эла хихикнула:

— Она так и думает.

— И она не права.

— Я ученый. Кем бы ни была она.

— Когда‑то Новинья была ученым. Она сдала экзамен, когда ей исполнилось тринадцать.

— Знаю.

— И она делилась результатами с Пипо, пока тот не умер.

— Это мне известно тоже. Она ненавидела только Либо.

— Расскажите мне, Эла, к каким открытиям привели вас ваши работы по теории.

— Я не нашла никаких ответов. Но зато теперь знаю несколько правильных вопросов. Это неплохое начало, не так ли? Ведь больше никто не задает вопросов. Так забавно, правда? Миро рассказывал, что ксенологи‑фрамлинги буквально на части рвут его и Кванду, требуя новой информации, всяких данных, а им‑то закон запрещает толком работать.