– А вдруг получится? Нельзя вот так сдаваться, не попробовав! – говорит учительница. О, до чего же ей знакома эта девичья робость! Минуло не так уж много лет с тех пор, как она сама была такой же: неуверенной в себе, объятой страхом. Даже парализованной им – иначе и не скажешь.

– Не могу, – жалобно повторяет девочка, схватившись за живот.

Приподняв подол пышных юбок, чтобы не запачкать их грязью, учительница опускается на корточки и заглядывает ученице в глаза:

– А от кого же еще, если не от тебя, им узнать, каково это – когда тебя похищают из семьи? Когда приходится писать объявление, чтобы получить хоть какую то весточку от родных и любимых, а потом, скопив пятьдесят центов, подавать его в газету «Юго Запад», чтобы его смогли прочесть во всех окрестных штатах и землях? Как они поймут, что значит упорно жаждать ответа на вопрос: есть ли рядом хоть кто то из близких?

Худые плечи девочки приподнимаются и снова поникают.

– Но ведь они тут собрались вовсе не для того, чтобы послушать меня. Это все ничего не изменит.

– Как знать. Самые важные шаги в жизни всегда связаны с риском, – говорит учительница. Уж она то как никто другой знает цену этим словам! Однажды и ей придется отправиться в такое же путешествие, где этого самого риска будет предостаточно.

Впрочем, сегодня речь совсем не о ней, а о ее учениках, о разделе «Пропавшие друзья» в газете «Христианский Юго Запад» и обо всем, что с этим связано.

– Должны же мы, в конце концов, поведать нашу историю! Назвать имена! Есть одна старая поговорка: «Человек впервые умирает, когда перестает дышать. А вторая смерть приходит, когда его имя звучит в последний раз». И если над первой смертью мы не властны, то второй можем избежать – или хотя бы попытаться это сделать.

– Будь по вашему, – уступает девочка и, глубоко вздохнув, просит: – Но лучше, чтобы я была первой, а то еще духу не хватит. Можно, я начну прямо сейчас, а остальные – потом?

Учительница кивает:

– Начинай, а другие, думаю, всё поймут и подтянутся, – она делает шаг назад и обводит взглядом остальных ребят.

«Все они со своей историей, – думает учительница. – Все разделены с близкими огромным расстоянием, людскими ошибками и жестокостью. Все терзаются мучительной безвестностью».

И хотя она отчаянно сопротивляется этим мыслям и готова отдать все, лишь бы их отогнать, в ней поднимается ее собственная боль, оставившая на душе шрам. Тот, что глубоко спрятан, подальше от чужих глаз. Она вспоминает и свою любовь, с которой ей пришлось разлучиться. Где всё это теперь? Кто знает?

Под гул голосов, в котором угадывается плохо скрываемое нетерпение, девочка поднимается с места и идет между скамеек. Двигается она скованно, но эта скованность странным образом придает ее осанке чуть ли не царственность. Затихает громкий шелест бумажных вееров и шуршание листовок, а девочка поворачивается к слушателям и начинает свою историю:

– Меня… – ее голос дрожит. Она обводит толпу взглядом, пока ее пальцы мнут грубые складки бледно голубого ситца. И туг время словно застывает, точно божья коровка, раздумывающая, сделать ли ей передышку или продолжить полет. Наконец девочка решительно вскидывает подбородок: – Меня зовут Ханни Госсетт.

Ее голос летит над одноклассниками и достигает ушей зевак, взывая к их вниманию.