– Ханни, не стой там, ступай ка сюда, – зовет матушка.

Но тут дверь распахивается. Помощник торговца – огромный, точно гора, и такой смуглый, что кожа его цветом напоминает глаза оленя, – хватает Мэри Эйнджел за ручку. Матушка обнимает ее, слезы ручьями текут по ее щекам, она шепчет помощнику:

– Нездешние мы! Чужие! Нас выкрали у хозяина, Уильяма Госсетта, с плантации Госвуд Гроув, и погнали по Ривер роуд, на юг от Батон Руж! И привели сюда! Мы… мы…

Она падает на колени, закрывает Мэри Эйнджел своим телом, точно хочет спрятать ее от целого мира.

– Умоляю вас! Сжальтесь! Он уже продал мою сестру, Дженни! И всех детишек ее, кроме этой малютки! И моих тоже распродал – только вот Ханни осталась! Прошу вас! Заберите нас вместе! А хозяину скажите, что малютка хворает и ей нужен уход! Скажите, что мы продаемся только в одни руки! Что нас нельзя разлучать! Прошу вас! Молю! Скажите, что нас похитили у Уильяма Госсетта из Госвуд Гроув, что у Ривер роуд! Краденые мы! Ворованные!

Помощник устало ворчит в ответ:

– Увы, ничем подсобить не могу. Да и никто не может. Отпусти девчушку, а не то хуже будет. Сегодня велено продать двоих. В разные руки. По очереди.

– Нет… – матушка крепко зажмуривается и вновь открывает глаза. Поднимает взгляд на помощника и кричит, задыхаясь от слез, брызжа слюной: – Тогда скажите хозяину моему… Уильяму Госсетту… когда он приедет за нами… скажите, где нас искать! Назовите имя того, кто нас купит, и место, куда нас погонят! Масса Госсетт нас всех непременно найдет, он всех соберет и переправит в Техас! В убежище!

Помощник ничего на это не отвечает, а матушка, повернувшись к Мэри Эйнджел, достает из кармана комочек грубой коричневой ткани, отрезанной от тяжелой теплой нижней юбки тетушки Дженни Эйнджел во время одной из стоянок. Матушка вместе с тетей сшили пятнадцать крошечных мешочков и перевязали их джутовыми шнурами, тайком отрезанными от повозки.

В каждом мешочке лежало по три синих стеклянных бусины, снятых с украшения, которое очень любила и берегла наша бабуля. Эти самые бусы были главным ее сокровищем, и приехали они из самой Африки! «Мои дед с бабкой оттуда родом», – охотно рассказывала она зимними вечерами, когда мы собирались у ее ног, в полукружье света от сальной свечи. Она рассказывала нам об Африке, где жили наши предки – они все были сплошь принцами да королевами, пока не попали сюда.

«Синий цвет означает, что все мы должны идти правильной дорогой. Хранить верность семье и друг другу, всегда и всюду», – говорила она, и на глаза у нее наворачивались слезы. Бабуля доставала бусы и пускала их по кругу, чтобы каждый из нас мог взвесить их на ладони, прикоснуться к этой крошечной частичке того далекого края и понять истинное значение синего цвета.

Отныне эти три бусинки будут сопровождать мою маленькую кузину.

Матушка берет девочку за подбородок и приподнимает ее личико.

– Вот наша надежда, – говорит она и, просунув мешочек Мэри Эйнджел под ворот, завязывает шнурок на худой детской шейке. И как такая тростиночка только голову держит? – Пусть она всегда будет при тебе, мое золотце. Во что бы то ни стало сбереги ее. Это – символ твоего народа. И если мы еще встретимся в этой жизни – не важно, скоро ли это случится, – по этой примете мы и узнаем друг друга! Даже когда пройдет много времени и ты станешь уже совсем совсем большой, мы тебя все равно узнаем по бусинкам! Слышишь меня? Слышишь свою тетю Митти? – она поднимает руки в красноречивом жесте – и невидимая нить ныряет в ушко невидимой иглы. А потом на нее нанизываются и бусины. – Однажды мы вновь соберем бусы! Мы все! Дай Бог, в этой жизни – а может, и в следующей.