Все это кануло в прошлое, стоило только войне мистера Линкольна завершиться. Надсмотрщик со своей плетью, матушка, полевые рабочие, тяжкий труд от рассвета до заката, кандалы, торги, на которых распродавали мой народ, – все это постепенно стирается из памяти.

Иногда я просыпаюсь с ощущением, что в действительности моих близких никогда не существовало, что я это все выдумала. Но потом я касаюсь трех стеклянных бусин, висящих на веревочке у меня на шее, и одно за другим повторяю заветные имена: «Харди на Биг Крик, покупатель – Де Бас из Вудвилля. Хет – у Джетта…» и так до самого конца списка, который замыкают малышка Роуз с Мэри Эйнджел. И матушка.

Все они – не выдумка. Мы –  не выдумка, а одна семья.

Когда я смотрю вдаль, чувствую себя то девчушкой шести лет, какой я была в своих видениях, то восемнадцатилетней девушкой, хотя, сказать по правде, за эти годы мое тело мало изменилось – одна кожа да кости.

«Ханни, ты у меня такая тростиночка, за ручкой метлы не видно! – часто говаривала матушка. А потом с улыбкой гладила меня по лицу и шептала: – Но зато какая красавица! Просто загляденье!» Я и теперь отчетливо слышу эти слова, словно мама остановилась с корзиной в руках где то рядом, по пути в садик, разбитый за нашей крохотной хижиной, последней в ряду старых домов.

Но стоит мне только ощутить ее присутствие, как она сразу исчезает.

– Почему же ты за мной не вернулась? – мои слова повисают в ночном мраке. – Почему не вернулась за своей кровиночкой? Ты ведь обещала! – я сажусь на край пня и смотрю на деревья, что растут у дороги: их мощные стволы окутывает туман, в котором серебрится лунный свет.

Неожиданно я замечаю какое то движение. Может, это призрак? «Сколько народу похоронено в госвудских землях – не счесть! – так нам говорила Тати, когда темными ночами мы собирались послушать ее в домике издольщика. – А уж сколько тут мук претерпели люди, сколько крови здесь пролилось! Поэтому призраки – завсегдатаи в этих краях, и так будет до скончания века!»

До меня долетает тихое ржание лошади, и вскоре на дороге появляется всадник. Его лицо скрыто за темным капюшоном, а полы плаща слегка развеваются на ветру.

Может, это матушка? Может, она наконец приехала за мной, и я вот вот услышу: «Тебе уже почти восемнадцать, Ханни! Что ж ты все сидишь на этом старом пеньке, будь он неладен?» Как же я хочу к ней! Как хочу, чтобы она забрала меня отсюда.

А может, это хозяин возвращается от «другой семьи», в очередной раз вызволив из передряги своего нерадивого сынка? Или это призрак, который задумал утащить меня за собой и утопить в реке?

Я зажмуриваюсь, мотаю головой, чтобы прогнать наваждение, а когда открываю глаза, снова вижу один лишь туман – и ничего больше.

– Деточка, – доносится до меня обеспокоенный, заботливый шепот Тати. – Деточка!

Неважно, сколько тебе лет, – если тебя вырастила Тати, для нее ты навсегда останешься «деточкой». Так она зовет даже тех, кто давно стал взрослым и уехал с плантации, но иногда наведывается в гости.