— Лучше промокнуть под дождем, чем еще раз слушать твою историю.

— Так вы хотите ее слушать или нет? — сказал Соломон. — Послушайте, если вы не хотите, поверьте, я не стану ее рассказывать.

— Мы не хотим ее слушать, — сказал Горовиц.

— Так вы хотите ее слышать или нет, я вас спрашиваю еще раз, — спросил Соломон.

— Он тебе уже сказал, что нет.

— Потому что если не хотите, то я не буду, — сказал Соломон.

— Я ее уже слышал, — Сказал Коухен.

— Да, но ведь хошевер гаст ее не слышал!

— Вы слышали эту историю? — спросил Коухен у Малони.

— Нет, — сказал Малони, уверенный, что ему не приходилось ее слышать.

— Может, ему будет интересно послушать? — сказал Соломон.

Старики обернули к нему лица, на которых ясно читалась надежда, что он их поддержит. Но глаза Соломона за толстыми линзами очков так умоляюще смотрели на него.

— Да, конечно, — вежливо сказал Малони, — я бы с удовольствием послушал вашу историю о дяде Ароне, мистер Соломон.

— Э, он просто ненормальный, — сказал Горовиц и выпил свое вино.

— Так случилось, что мой дядя Арон, да упокоится его душа, был не очень благодетельным человеком: он обманывал женщин, плутовал в карты, всю жизнь играл, словом, был настоящим игроком, что запрещено Священной книгой…

— Где это сказано? — спросил Коухен.

— Не знаю где, но это запрещено, можешь мне поверить.

А иначе в каждом еврейском гетто были бы игорные дома, ты что, думаешь, евреи не любят играть?

— Лично я как раз не люблю играть, — сказал Горовиц и передернулся, — и так случилось, что я как раз еврей.

— А я как-то разок сыграл в карты, да простит меня Господь, — сказал Голдман.

— Ну, про моего дядю не скажешь, что он однажды сыграл, потому что у них там, в России, не было такого количества рулеток, как в Нью-Йорке, а кроме того, он еще играл в карты и на скачках, поскольку там многие играли на бегах.

— Где это там у них были бега?

— Я не знаю точно где, но в 1912 году в России были настоящие большие ипподромы, как и во всем мире, ты что, думаешь, они не были цивилизованным народом?

— Я спрашиваю, где у них были ипподромы?

— У царя был свой ипподром, ну?

— Где?

— В Москве.

— А в Москве где?

— Я не знаю, но могу это выяснить. Если бы здесь был рэбби, он бы нам сказал, потому что он как раз сам из Москвы.

— Как раз сейчас рэбби в Ливингстон-Мэннор, — сказал Коухен.

— Когда он вернется, он тебе скажет, где были эти бега. Ты очень возражаешь, Коухен, чтобы я продолжал свой рассказ?

— Пожалуйста, продолжай, только я уже тысячу раз его слышал.

— И тысячу раз ты все так же прерываешь меня.

— Прости меня, Соломон, — сказал Коухен, картинно кланяясь, — и вы, Мелински, тоже простите меня. — Новый поклон в сторону Малони.

— И вот мой дядя Арон в тот роковой день 1912 года, он играл в карты с двумя купцами из своей деревни…

— Белосток — это большой город, — сказал Коухен.

— Надо знать, — поправил его Соломон, — что Белосток — в Польше, Тогда как Белополье — в России, и это не город, а маленькая деревня.

— Белополье тоже большой город.