— Верно, Лестер. Лестер, поверь, мне очень тяжело, что я вынужден просить у тебя взаймы, поверь мне.

— О, охотно верю. Верю, что тебе было очень тяжело, когда приходилось просить взаймы у всех этих ребят весь этот год, так ведь?

— Правда.

— Но ты имеешь в виду подаяние, а не заем. Насколько мне известно, ты ни цента не вернул из того, что занимал, и, должен сказать, это очень дурная привычка. Я слышал, в Чикаго закололи одного парня, который не вернул денег, которые он у кого-то занял.

— Лестер, я заплачу всем, у кого брал, я всегда намеревался их вернуть.

— Но ни разу не вернул.

— Но верну, обязательно верну! Лестер, что ты обо мне думаешь?

— Ну, не знаю, что и сказать, Малони. Может, ты мне сам скажешь, что ты за человек?

— Я… — Он колебался, чувствуя себя исключительно нелепо и глупо. — Думаю, я вообще-то неплохой парень, — сказал он.

— Да, конечно.

— Лестер, одолжи мне пятьсот долларов.

— Я дам тебе взаймы два доллара, — сказал Лестер и потянулся к бумажнику.

— Слушай, Лестер, не валяй дурак. Сам знаешь, двух долларов недостаточно, чтобы…

— Хорошо, я дам тебе четыре доллара. Ты можешь купить себе два выигрышных билета, идет?

— Если не можешь дать все пятьсот, дай четыреста, хорошо?

Я верну их обратно сразу после второго заезда, четыреста плюс еще четыреста, в качестве комиссионных.

— В качестве комиссионных, да? Я дам тебе десять баксов, согласен? Сможешь купить себе хороший выигрышный билет, Малони.

— Триста баксов, Лестер, ладно? На тех же…

— Двадцать баксов, — сказал Лестер, — и точка. Больше ни цента.

Малони молча посмотрел на него и покачал головой.

— Нет, Лестер, не надо, — сказал он. — Ладно, забудем об этом.

— О'кей, давай забудем, — сказал Лестер.

— У меня еще есть гордость, — сказал Малони, чувствуя себя глупо, как никогда. — Вот об этом не забывай, Лестер. У меня еще есть гордость.

— Конечно, — сказал Лестер и направился к кассам.

— У меня еще есть гордость, — прошептал ему вслед Малони.

Он чувствовал себя невыразимо жалким и униженным. О, не потому… ну… нет, нет, не только потому, что Лестер отнесся к нему, как к нищему, превратил его честную просьбу дать взаймы в… в мольбу о куске хлеба, как будто он какой-нибудь опустившийся пьяница из тех, что таскаются по улицам с протянутой рукой. «Черт тебя побери, — думал Малони, — когда-то я зарабатывал на жизнь честным трудом, продавал энциклопедии, тебе это известно? Я в жизни никого не зарезал, я не прячу рапиру в трости, я только один раз был женат, ублюдок несчастный, и развелся не потому, что разлюбил ее, я развелся только потому, что должен был стать игроком, должен был вырваться из этой устоявшейся обыденной жизни и зажить по-настоящему, не считай меня бездельником, Лестер, даже не смей считать меня лодырем и подлецом». Но ему было тяжко не только потому, что Лестер прихлопнул его, как отвратительное насекомое, заставив его выдавить из себя жалкие остатки его достоинства, — да, достоинства и гордости, вот именно! — но еще и потому, что он подошел к Лестеру, на все сто процентов уверенный в победителе следующего заезда, подошел и сказал: «Послушай, мне нужно пятьсот долларов». «Стал бы я просить ради ненадежной лошадки? Я собираюсь получить самый громадный выигрыш, я подошел и попросил у тебя пятьсот долларов, потому что на карту поставлена моя жизнь, потому что, если я не сделаю этого сегодня… если я… если я не поставлю на нее сегодня… я… я не знаю, что я тогда сделаю.