Каждый день мы с ним сидели на балконе и чистили миндаль. «Беременная женщина должна строго соблюдать режим правильного питания, — учил он меня, — сейчас на рынке мало мяса, яиц и сыра, а миндаль — это хорошая и питательная замена. У мамы будет много молока, и малышка будет большая и здоровая, и у нее вырастут белые зубы».

Он разрешил мне съедать каждую седьмую миндалину и добавил:

— А кто не работает, тот не ест.

— Но я работаю, — возразил я, ожидая похвалы.

— Я имел в виду твоего брата, — сказал Папаваш строго и громко, чтобы Биньямин тоже услышал.

Биньямин играл в стороне и не ответил. Я собрал свои седьмые миндалины, прожевал их мелко-мелко и проглотил внимательно и старательно. Я так и видел, как белизна этих миндалин становится белизной молока в тебе и зубов во мне. Я хотел, чтобы сестричка, которую ты родишь, была маленькая, и толстая, и темная, но она родилась до срока и сразу же умерла, и даже нельзя было определить, какого она будет цвета и роста.

Через несколько дней мама вернулась из больницы, и ночью мы слышали, как Папаваш говорит, а она молчит.

— Видишь, — шепнул мне Биньямин в темноте нашей комнаты, — зря вы чистили ей миндаль.

А я рассердился вместо тебя:

— Почему ты говоришь «ей»? Скажи «чистили маме», а не «ей»!

7

Ты не раз посылала меня за покупками. Иногда в лавку Золти по другую сторону улицы Бен-Иегуды, а иногда в киоск.

— Такого киоска нет больше нигде, — говорила ты. — Там есть конфеты на палочке, прищепки, сардины, жвачка, мороженое, а если заказать заранее, то и туфли, холодильники и свадебное платье.

Я помню, как однажды хозяин этого киоска пришел к нам и сказал:

— Доктор Мендельсон, ваш мальчик ворует у меня деньги, и у вас тоже, вероятно.

Я дернул тебя за платье, и ты наклонилась и подставила мне ухо. Я прошептал:

— Почему у себя в киоске этот человек такой высокий, а у нас дома низкий?

Ты шепнула в ответ:

— У себя в киоске он стоит на приподнятом деревянном полу, а у нас дома он стоит на обычном.

Твои губы были такие близкие и нежные, что я поначалу не заметил, что Папаваш уже несколько секунд сверлит меня тяжелым и хмурым взглядом, а когда заметил, мое сердце замерло от страха и стыда. Не из-за несправедливо ожидавшего меня наказания за не совершенное мной воровство, а потому, что я вдруг понял, что ему даже в голову не пришло, что речь может идти о Биньямине.

Хозяин киоска понял происходящее.

— Нет, не этот черненький, что похож на бандита, — сказал он. — Это маленький ворует, тот, что с золотыми кудряшками и с лицом ангелочка.

Он спустился по ступенькам и вернулся в свой киоск, вошел и снова стал выше ростом, а ты положила мне руку на плечо и посмотрела на Папаваша таким взглядом, что его развернуло на месте и толкнуло в спину, и он сбежал вниз, чтобы укрыться в своем кабинете.

И еще я помню наши ежедневные походы к морю, поплавать и потренироваться. Сегодня я туда уже не хожу. Лиора предпочитает бассейн, а меня отпугивают твердые шарики, мечущиеся от ракетки к ракетке, и купальники молодых девиц. И солнечных лучей я тоже побаиваюсь, тем страхом, который еще тогда внушил мне Папаваш и который не исчез и сегодня. Доктор Яков Мендельсон уже в те дни предостерегал родителей, что «средиземноморское солнце» опасно, но его никто не слушал, потому что в ту пору загар считался признаком здоровья и воплощением сионистского идеала.