— Хватит, Мешулам. Я ничего не бросаю, — сказал я.

— Не бросаешь? Извини меня, Иреле. Я нашел себе дом, ты сказал. Свое место, ты сказал. Что это, если не бросить?

— И потом, я не Тирца, я похож на нее только внешне. Тирца внутри настоящий «менч», а я совсем не таков.

— Тут ты немного прав. Но скажи мне, сколько «менчн» должно быть в одной семье? Это в каждом окне нужны две одинаковые створки, но внутри дома одного «менча» вполне достаточно.

— Мы были друзьями в средней школе, — сказал я. — У нас был шанс, но из этого ничего не вышло. И мне не так уж плохо с Лиорой, как ты думаешь. Нормальная семейная жизнь, как у всех. Иногда не так чтобы хорошо, но в общем не очень и плохо.

Мешулам посмотрел на меня насмешливо:

— Ты что, начал читать журналы для женщин? Ты даже не сказал, что ты ее любишь. Такое простое слово, как любовь, через которое люди держатся вместе, даже этого ты не сказал.

— Мешулам, — сказал я, — ты что, стал теперь специалистом по любви тоже?

— Чтобы сказать то, что я сейчас сказал, надо быть специалистом? Достаточно не быть идиотом.

— Кроме любви, нужно еще несколько вещей, чтобы быть вместе.

— Может ты, наконец, скажешь мне какие? Что это за несколько вещей, которые держат вас вместе? — И поскольку я промолчал, ответил себе сам: — Это или ее деньги, или твой страх, или они оба вместе. Вот что вас держит.

— Почему это тебя так интересует? — спросил я. — Какое тебе, в сущности, дело?

— Это меня интересует, потому что я хочу видеть вас с Тиреле снова вместе.

Несколько минут я молчал, и Мешулам вдруг усмехнулся:

— Ты помнишь мою жену, светлая ей память? Мою Голди, которую я любил?

— Конечно, — сказал я. — Я помню ее очень хорошо.

— И что же ты помнишь? — Усмешка исчезла из его глаз. Я увидел в них мольбу.

— Ее соленые огурцы, — сказал я, глотая слюну, которую вызвала у меня во рту память. — И приятный запах ее рук, и ее спокойствие, и молчаливость. Мама говорила, что она уверена, что, когда ты на работе, со всеми своими рабочими, и грузовиками, и машинами, ты скучаешь по спокойствию своей жены.

— Твоя мать всегда была очень умная женщина, — сказал Мешулам, — и еще у нее была рана в сердце, это ты уже знаешь. Иначе чего бы она вдруг поднялась и ушла? Но я — не только по спокойствию моей Голди, но и по ее запаху я скучаю. Как лимоны она пахла. Другие женщины кучу денег тратят на духи, а она — у нее это исходило прямо от ее тела. Но сейчас всё это на небе, и только из-за этого я спущусь в ад, потому что, если я заявлюсь туда, к ней, это ей испортит всю ее райскую жизнь.

Платок снова заголубел. Мешулам откашлялся:

— Двое их у меня уже там. — Сложил платок и вернул его в карман. — Теперь слушай. Моя Голди и я, мы не любили Тирциного Иоси — и как человека, и как ее мужа. Ведь у мужчин сразу видно, кто из них идиот. Кто умный, не всегда видно. Но у идиота это написано прямо на лице. А ты ведь знаешь мою Тиреле — именно потому, что мы ей это сказали, она сделала нам назло. Но иногда, когда я спрашивал мою Голди, как ты думаешь, Голди, что эти двое вообще делают вместе? Так послушай, что она говорила, эта скромная и тихая женщина, как ты о ней сказал. «В таких вещах, Мешулам, — говорила она, — всё приходит из кровати». Ты бы поверил про эту скромную и тихую Голди, что она так скажет?

— Я верю всему про всех, Мешулам.