— Березу, стало быть, и две осины смахнули? — спросил Страшнов лесника.

— Березу и две осины.

— На топливо?

— И на топливо маленько, а главное — крышу поправить, подгнила, не ровен час — рухнет. Тогда совсем пропадать.

Страшнову никак не хотелось поглядеть на виноватых, поглядишь человеку в глаза, и все казенное ожесточение пойдет насмарку.

За глаза осудить просто, а вот когда на тебя глядят, когда ждут от тебя хоть не пощады, так малого снисхождения — крест. Тяжкий крест.

Одна порубщица — старушка почти, а та, что отвечала, лет, может, двадцати трех, а то и моложе.

— Дети есть?

— У меня двое, — сказала молодка, — у Аксиньи четверо, старший на фронте.

— Что же вы осиной крышу крепить вздумали?

— Дуб свалить побоялись. Хорошее больно дерево, а осина что ж, дерево слабое. Да нам хоть малость подкрепить, мужья-то, бог даст, вернутся.

— А почему в лесничество не пришли?

— Ходили.

Страшнов поглядел на своего сурового молчаливого лесника.

— Правду говорят о крыше?

— Правду.

Глотнул кипятку, обжегся, покрутил головой.

— Фу, черт! Никак не остынет… Вот что. Задание лесхоз получил: надрать бересклета. Помогите своему леснику, чтоб с перевыполнением… Пишите заявление на лес. На поправку крыш дам лесу. С рубок ухода пусть хворосту на топку навозят.

— А как быть с актом? — спрашивает лесник. — Николай Акиндинович, ведь им только дай поблажку, весь лес под корень пустят.

— Поблажек мы никому давать не будем. Только и то плохо, что люди смотрят на лесников, как на извергов. Понять, наконец, должны: сведут лес — землю погубят, которой кормятся… Ну, да все это философия. Акт мы в самый дальний ящик положим. А пойдут еще в лес с топорами без разрешения, пусть тогда на себя пеняют.

Женщины стояли как пришибленные — не такого суда ждали.

Мать Оксаны улыбнулась, взяла со стола Страшнова акт, спрятала в полевую сумку.

— А лесу им дадим?

— Как женам и матерям фронтовиков. Составь им заявление.

Страшнов взял свою кружку и, прихлебывая на ходу остывающий кипяток, ушел.

Глава третья

1

Распахнулась высокая, до самого потолка, дверь, и Федю ввели в комнату окон и пальм. В коридорчике перед комнатой было темно, как в чулане, и теперь, с крашеных досок переступив на сверкающий паркет, Федя ослеп и разучился всему, что умел и знал. Федя впервые стоял на паркете, впервые был в зале, впервые видел настоящие пальмы и впервые должен был разговаривать с умными, воспитанными, высокопоставленными, как сказала бабка Вера, людьми.

Откуда-то ясно и мягко прозвучал голос невидимой женщины, так говорят только очень красивые женщины:

— Познакомьтесь, мальчики.

Невидимый мальчик, так же ясно и мягко, любя свое имя и себя, как и положено воспитанным детям, произнес:

— Виталий Мартынов.

Федя ужаснулся этому голосу, ясному, мягкому, доброму, — ведь этот голос был голосом Виталика Мартынова. Ведь это Виталик всего четыре дня тому назад приказал многим бить одного. Федя сразу отяжелел ногами, залился краской, вспотел и стал тупым и упрямым. В спину его исподтишка подталкивала мать, подталкивала и шептала на всю залу: «Поздравь, поздравь, поздравь». Отец глянул на него обидчивыми быстрыми глазами, а невидимая женщина возникла. Она была в черном бархатном платье, с обнаженными белыми плечами и высокой, как у Царевны-лебедь, шеей. На шее, как и у царевны — царевны любят золото, — сиял тонкий золотой обруч с тремя золотыми нитями, и на каждой из нитей огонек, алая капелька.