Болбай дала его комментарию повиснуть в воздухе, потом продолжила:

— Не будете ли любезны развить свою мысль?

— Понтер был теоретиком, — сказал Адекор. — Его теории не были ни доказаны, ни опровергнуты, так что c ними ещё работать и работать. Я же был инженером; это я должен был построить установку для проверки теоретических идей Понтера. И это моя установка — прототип квантового компьютера — отказалась работать. Совет мог признать мой вклад недостаточным, но совершенно точно не стал бы делать этого в случае с Понтером.

— Так что смерть Понтера никак не могла быть самоубийством, — сказала Болбай.

— Я снова напоминаю, — сказала Сард, — что вы обязаны говорить об учёном Боддете как если бы он был жив, пока я не решу иначе.

Болбай поклонилась арбитру.

— Я снова приношу свои извинения. — Потом повернулась к Адекору. — Если бы Понтер захотел убить себя, можно ли утверждать, что он не стал бы это делать способом, который навлёк бы подозрение на вас?

— Предположение, что он мог наложить на себя руки, настолько немыслимое… — начал Адекор.

— Да, мы с этим согласны, — спокойно произнесла Болбай, — но, гипотетически, если бы он это сделал, он наверняка не выбрал бы способ, который вызвал бы подозрения в преступном деянии, вы согласны?

— Да, согласен, — ответил Адекор.

— Спасибо, — сказала Болбай. — Вернёмся теперь к затронутой вами теме о недостаточности вашего вклада.

Адекор поёрзал на табурете.

— Да?

— Я не хотела этого касаться, — сказала Болбай. Адекору показалось, что при этих словах от неё слегка повеяло ложью. — Но раз вы сами подняли этот вопрос, мы, наверное, должны немного углубиться в него — вы понимаете, просто чтобы кое-что прояснить.

Адекор ничего не ответил, и Болбай продолжила.

— Каково вам было, — мягко спросила она, — всё время жить с подветренной стороны от него?

— Э-э… простите?

— Ну, вы же сами сказали, что его вклад вряд ли подвергся бы сомнению, в отличие от вашего.

— На ближайшем заседании Совета — возможно, — сказал Адекор. — Но в целом…

— В целом, — подхватила Болбай, вы должны признать, что в любом случае ваш вклад был лишь малой частью его вклада. Это так?

— Это относится к делу? — поинтересовалась арбитр Сард.

— Я уверена, что относится, арбитр, — ответила Болбай.

Сард явно сомневалась в этом, но кивком позволила Болбай продолжать.

— Вы ведь сами понимаете, учёный Халд, что в учебниках, по которым будут учиться ещё не родившиеся поколения, имя Понтера будет упоминаться часто, тогда как ваше — гораздо реже, если вообще попадёт в учебники.

Адекор чувствовал, как начинает частить его пульс.

— Я никогда не задумывался над такими вопросами, — ответил он.

— О, прошу вас! — сказала Болбай так, словно им обоим было прекрасно известно, какая это несусветная чушь. — Неравенство ваших вкладов было очевидно каждому.

— Я снова предупреждаю вас, Даклар Болбай, — сказал арбитр. — Я не вижу никаких причин унижать обвиняемого.

— Я лишь пытаюсь оценить его психическое состояние, — ответила Болбай, снова кланяясь. Не дожидаясь реакции Сард, Болбай повернулась к Адекору. — Итак, учёный Адекор, скажите нам: как вы относились к тому, что ваш вклад меньше, чем вклад вашего партнёра?

Адекор сделал глубокий вдох.

— Не моё дело оценивать, чей вклад больше, а чей — меньше.