Но не сегодня. Я даже прищурился, вглядываясь в полумрак – но никакой ошибки быть не могло: в отсветах пламени на прохладном ветру полоскался двуглавый российский орел.

– Как некрасиво… И совершенно недопустимо! – Оболенский картинно покачал головой. – Нарушение всех мыслимых правил и приличий.

– Полностью согласен, ваше сиятельство, – кивнул я. – Полностью.

– Впрочем, мы ведь не можем прямо сейчас отчитывать бойцов… У нас еще слишком много работы – боюсь, пока придется оставить так. – Оболенский едва слышно усмехнулся в отросшую бороду. – Конечно же, если у вас нет возражений.

– Пожалуй, нет… Вы правы, друг мой – нам сейчас не до этого. – Я закинул винтовку на плечо. – Так что – пускай повисит.

Глава 32

– Неплохо бы закончить до приезда ее величества. – Оболенской облокотился на каменное ограждение. – Вряд ли императрице захочется слушать стрельбу.

Пушки в Регенсбурге давно смолкли, но на востоке еще грохотали винтовки и пулеметы – даже сейчас. Той ночью мы крепко вцепились в южный берег Дуная и удержали его, хоть и немалой ценой. На следующий – продвинулись вперед и взяли ратушу, в которой еще месяц назад проводили заседания рейхстага. С собором и остатками старого города пришлось повозиться – на них ушла почти неделя.

Не знаю, сколько я спал за эти дни – буквально по два-три часа, урывками, не выпуская из рук оружия и не снимая одежды, насквозь провонявшей порохом. Казалось, запах въелся намертво, и с ним уже не справятся ни вода, ни мыло, ни дорогой одеколон из Парижа – ни даже само время. Не будь я Одаренным – пожалуй, уже давно свалился бы намертво без всяких вражеских пуль. Но родовая магия еще кое-как поддерживала буквально разваливающееся на куски тело. Хоть Источник и капризничал временами, то и дело оставляя меня без подпитки с просевшим чуть ли не втрое личным резервом. Иногда сил не хватало даже на самое простое боевое заклятье.

Впрочем, я неплохо справлялся и с винтовкой. Конструкция Судаева не подвела, обеспечив штурмовым отрядам преимущество, которому немцы раз за разом вынуждены были уступать. Мы вытеснили их за железную дорогу, потом из южных кварталов – а потом и вовсе вышвырнули из Регенсбурга и гнали до самого Обертраублинга. Там они снова кое-как закрепились, выставив на всех дорогах уцелевшие орудия и пулеметы – и пока что держались. Подобраться к укреплениям через поля было не намного легче, чем пересечь Дунай.

И все же осада не могла продолжаться вечно: мы захватили в Регенсбурге не один арсенал, а основные силы французской армии насчитывали чуть ли не впятеро больше солдат, чем осталось у генералов Рейха. Солдаты Жозефа и эльзасские егеря понемногу брали Обертраублинг в клещи, и рано или поздно кольцо должно было замкнуться полностью. Могучее воинство, за несколько дней захватившее Бельгию чуть ли не целиком, стремительно скукоживалось и таяло. От пуль и осколков – и куда больше от дезертирства. Немцы сдавались в плен целыми ротами, не желая сражаться – а половина из них и вовсе изъявляла готовность присягнуть на верность истинной наследнице германского престола.

Окружение и капитуляция уже давно маячили где-то впереди, а когда мы с Оболенским и другими Одаренными разнесли магией единственную железную дорогу в сторону Вены – стали и вовсе неизбежными. У немцев понемногу заканчивались и припасы, и патроны, и снаряды для уже немногочисленных пушек. Они пока еще держались на чистом упрямстве и железной воле офицеров – но я уже не сомневался в победе.

Западный фронт вот-вот рухнет – и тогда до Вены останется пройти всего каких-то четыре сотни километров вдоль Дуная, где на пути встретятся только крохотные городишки с крохотными же гарнизонами.