Но тут Жак горячо запротестовал.

— Как, и вы согласились бы жениться на девушке, отец которой сидит в тюрьме?

— Разумеется, — ответил Жак, — если бы я любил ее, я женился бы на ней, даже если бы ее отец был повешен.

— У вас, кажется, и в самом деле нет никаких предрассудков, — удивилась Франциска.

— Я, может быть, просто менее глуп, чем многие другие, — ответил Жак.

Однажды вечером, в довольно поздний час, Франциска снова заговорила о своем процессе, который, судя по тому, что она рассказывала Жаку, все еще сильно занимал ее.

— А как вы думаете, — неожиданно спросила она, — было у меня что-то с моим отцом или нет? Скажите по правде.

Но об этом Жак не хотел говорить. Он уклонился от прямого ответа и сказал, что все это было давно, да в конце концов это и не так важно.

— Не важно?

Франциска казалась почти оскорбленной.

— Нет. Государство вмешивается здесь в частную жизнь, которая его не касается. Ведь это никому не причиняет никакого ущерба!

— Я вижу, вы увиливаете от ответа, — возразила Франциска. — Вы, наверно, щадите мое самолюбие. Во всяком случае, на вашем лице было такое выражение, точно вы хотели ответить на мой вопрос утвердительно, а затем передумали и уклонились от ответа. Ведь вполне возможно, что я все-таки была возлюбленной моего отца, не так ли?

— А почему бы и нет? Вы тогда были ребенком. Вы были очень юны и ничего не знали о жизни.

— Да, это правда, — согласилась Франциска, — о жизни я тогда еще ничего не знала. Многие думали, что я донесла на отца из ревности к этой молоденькой служанке, Лизе Еллинек. Да, это правда, я тогда действительно ненавидела Лизу, — на лице у Франциски появилось злое выражение, воспоминание об этой ненависти взволновало ее. — Я даже радовалась, что ей пришлось отсидеть год в тюрьме. — А затем она прибавила спокойно, почти нежно:— Теперь у меня к ней больше нет ненависти.

И она отбросила со лба непослушную прядь.

В этот же вечер Франциска рассказала о том лечебном заведении, где она пробыла почти год. Это было закрытое заведение, сказала она. Она была совершенно здорова, по крайней мере так ей казалось. Но врачи хотели, чтобы она была больна, без конца расспрашивали ее и в конце концов нашли у нее все, что им было нужно.

В этом заведении был один врач — ассистент, который ухаживал за ней.

— Это единственный человек на свете, который знает, как все было в действительности. Ему я все рассказала, ему одному!

Она глубоко раскаивалась в том, что навлекла на отца несчастье. И молодой влюбленный врач дал ей совет притвориться, что она больна именно той болезнью, какую у нее хотели найти врачи и профессора, а затем медленно «выздоравливать», точно так, как они предсказывали. Она до сих пор хохочет до слез, вспоминая этих знаменитых профессоров и докторов и как она водила их за нос.

Вот что рассказала о себе Франциска. У нее, очевидно, была потребность поделиться всем этим с кем-нибудь, и хотя она всячески маскировала свое признание и говорила нарочито сбивчиво, Жаку все же казалось, что он догадывается об истине.

«Могло быть и так и этак, — думал Жак. — Никто и никогда не дознается, как было дело, даже она сама. Да в конце концов это и безразлично. Но так или иначе эта девочка себе на уме, с ней нужно быть осторожным».

— Что я у вас хотел спросить, — вдруг вспомнил Жак, когда Франциска собралась уходить:— правда ли, что вы в первый вечер, когда я проходил через столовую, высунули мне язык?

Франциска притворилась удивленной, но затем рассмеялась и ответила:

— Нет, нет, но я охотно это сделала бы, так как у вас был тогда необыкновенно высокомерный вид.