– У тебя все антисоветские, – сказал я Вовану. – Высоцкий у тебя антисоветский, «Примус» у тебя антисоветский, «Динамик» у тебя антисоветский. А кто советский-то? Леонтьев с Ротару, что ли?

– Лещенко, – серьезно ответил Вован.

– Антонов, – добавил Серый. – Он патриотические песни поет.

– И народ сейчас будет под «Крышу дома своего» фигачить, что ли? – изумился я.

– Айда посмотрим.

Серый – он упорный.

– Ну пошли, – сказал я с деланой неохотой.

Надоело мне заниматься. Шпагат не получался, нога выше головы не задиралась, стертая кожа на кулаках ныла, подобранные ветки от удара не ломались, а гнулись. Разок можно и на придурков танцующих посмотреть. Поржем хоть. А если Анжелка там будет – ну… Тоже поржем.

– Переодеваться не будете? – удивился Серый.

Мы с Вованом оглядели себя и друг друга и тоже удивились, почти хором:

– А на фига?

– Бичи вы и есть бичи, – снисходительно сказал Серый. – Айда скорей, начинается.

На площади уже грохотали «Бони М» и полыхала цветомузыка, склепанная Петровичем из прожектора, нескольких настольных ламп и вымазанных гуашью стекол. Народ прыгал и дергался, скучившись в несколько неправильных кругов, замысловато огибавших друг друга, – у салажат девчонки плясали отдельно от пацанов, старшие кучились.

Лилька была царица, конечно, в окружении преимущественно придворных да шутов. Она даже подергивалась величественно, а остальные – уж как получалось. Одни пытались быть поближе, другие, в основном девки, наоборот, всячески показывали, что им до Лильки дела нет и вообще они цветомузыкой любуются, но выглядели все одинаково.

Третий отряд, как всегда, выпендрился, расслоившись на три круга – бабский, пацанский и смешанный. Круги старательно игнорировали друг друга, даже сшибаясь. Нормально, через полчаса сольются, если успеют: круги обычно жили до первого медляка, а потом начиналось броуновское движение под нестрогим присмотром вожатых. Анжелка сдержанно приплясывала в бабском круге, не глядя по сторонам. Я сперва этому обрадовался – меня не заметит. Потом обиделся и решил, что и фиг с нею и со всеми, я тут чисто позырить и поржать.

У входа в аллейку, подальше от колонок, невнимательно наблюдали, болтали да посмеивались вожатые. Марина Михайловна в длинном белом платье висела у Витальтолича на руке и пыталась кричать ему в ухо сквозь хохот взахлеб. Витальтолич рассеянно улыбался и кивал. Я с некоторым удовлетворением отметил, что он тоже не переоделся к дискотеке: как всегда, в шортах, футболке и кроссовках – ну и в пионерском галстуке, понятно, Витальтолич его даже на пляже не снимал. Похоже, Марина Михайловна ему про одежду как раз и говорила: подергала сперва за шорты – Витальтолич, кажется, напрягся, – потом за кончик галстука – тут уже напрягся я, потому что нельзя галстук дергать, это же не звоночек над дверью Совы и не одежда даже. Витальтолич опять что-то объяснил, а Марина Михайловна припала к нему и зашептала на ухо.